Умные люди посоветовали — надо писать диссертацию, защищаться. За определённую мзду его свели с заведующим кафедрой медицинского института. Профессор согласился и даже предложил на выбор несколько тем. Они обо всём договорились, даже сроки были определены, и вдруг… Зав. кафедрой не взял переданный ему аванс, стал прятаться, не отвечал на телефонные звонки. Лабецкий недоумевал и злился, не догадываясь, что причина была в нём самом… Профессор, конечно, любил деньги, и на гонорары за диссертации, написанные за подобных соискателей, купил себе и дочери прекрасные квартиры, сменил несколько машин и жил припеваючи, но при этом был человеком умным и осторожным. Этот учёный муж несколько раз встретился с Лабецким, поговорил с ним, и понял, что даже по чужому тексту и чужим мыслям никакой диссертации этот человек защитить не сможет, ибо интеллект его давно покрылся густым слоем мха… Так что вопрос о кандидатском звании был оставлен пока в подвешенном состоянии.
В конце концов, в комитете здравоохранения с Лабецким смирились. По давным-давно заведённому порядку значительная часть откатов главных врачей оседала в недрах главка. Немалые деньги, которые оставлял Лабецкий в карманах у чиновников, делали своё дело. Чем больше была эта сумма, тем более выгодные контракты доставались больнице. Соответственно значительнее становились откаты, часть из которых вновь оказывалась в комитете. Не смотря на обилие конкурентов, именно Лабецкому, который по прежнему месту работы знал, кому и сколько нужно заплатить за благоприятное решение вопроса, удалось выбить договор на замену в его вотчине старых оконных рам на стеклопакеты. О, это был сказочно выгодный контракт. Трёхэтажное здание больницы вытянулось вдоль улицы на целый квартал. Окон в нём — прорва, откат был фантастический. Конечно, по предварительному договору половину пришлось отдать в комитет, но и того, что осталось, было довольно. Они с Шуриком прежде таких денег в руках не держали… А потом больница попала в национальный проект «Здоровье». Значит, впереди и капитальный ремонт, и приобретение современного дорогостоящего оборудования, и много всего такого, самого заманчивого… Это сулило крупные многочисленные откаты. На горизонте засверкала мощная золотая жила с бриллиантовыми блесками… А что до персонала, этих явных и скрытых недовольных, то с предстоящей отменой единой тарифной сетки зарплата сотрудников полностью передаётся в руки главного врача. Пусть тогда только кто-нибудь вякнет!
И потому по вечерам в кабинете Лабецкого было шумно и весело. Он гоготал так, что сотрясалась вся его фигура, изрядно расплывшаяся за последние годы, и колыхался его круглый живот, вываливающийся поверх брючного ремня.
— А я не ворую, — перекрывая хохот приятелей, кричал он победно, и, размахивая руками, расплёскивал дорогой французский коньяк на свой письменный стол.
И в приёмную, где могли подолгу томиться в ожидании аудиенции сотрудники стационара или родственники тяжёлых больных, доносился приятный баритон хозяина больницы.
— «Сегодня — ты, а завтра — я…
Так бросьте же борьбу,
Ловите миг удачи!
Пусть неудачник плачет,
Кляня свою судьбу…»
Санитарный транспорт пришёл в середине дня. Лабецкий долго ждал его на улице, стоя на холодном ветру в плохо застёгнутой куртке. Он подпирал собой ледяную металлическую дверь парадной, которая давила на его спину, пытаясь закрыться, и только потому держался на ногах. Возле него прямо на грязном тротуаре стояла большая дорожная сумка. Утром он с грехом пополам собрал её: нижнее бельё, две-три рубашки, умывальные принадлежности, тренировочный костюм, в котором он собирался ходить в больнице… Лабецкий машинально бросил в сумку мобильный телефон, который отключил ещё неделю назад, портмоне и пару кредитных карточек, которые вряд ли могли ему понадобиться… Он даже сумел налить себе в дорогу кофе и плотно закрутить крышку термоса. Его постоянно мучила жажда, поэтому он взял ещё пластиковую бутылку кипячёной воды… Пока собирался, слышал, как сдавленно рыдает Вера в своей комнате. На душе было пусто, глухо, и мысли Лабецкого были вялыми, медленными и тягучими, как жевательная резинка, и думал он только о том, как трясущимися руками умудриться налить воды в бутылку и не обжечься горячим кофе.
