Он стоял сейчас, подпираемый дверью, сдерживая подступающую тошноту, а Вера топталась на лестнице в парадной, не решаясь ни уйти, ни подойти к нему. Она торчала на верхней ступеньке лестничного пролёта и беззвучно плакала, размазывая слёзы, которые текли у неё не только из глаз, но из носа, и, казалось, даже из ушей. Но сейчас Лабецкого мутило не потому. Он был болен. Болен давно и очень тяжело. Только неделю назад был поставлен окончательный диагноз — лёгочный туберкулёз. Одна из самых неблагоприятных его форм. Каверны в обоих лёгких. В каждом плевке мокроты — целая колония палочек Коха. Конечно, туберкулёз — не сопли и даже не грипп, Лабецкий давно чувствовал, что с каждым днём нарастает какая-то непонятная вялость, слабость, апатия… Тянуло плечи так, словно он и летом ходил в тяжёлой дублёнке. Привычный кашель курильщика стал надрывным и тяжёлым. Профузные поты внезапно накатывали на него и днём и ночью. Он становился таким мокрым, словно его только что окатили ведром липкой тёплой воды… Они давно спали с женой в разных комнатах, но теперь она разговаривала с ним только через закрытую дверь. Ухаживала за ним, переодевала и кормила его всё та же баба Маша. Лабецкий долго считал, что болен какой-то вирусной пневмонией, глотал пачками какие-то антибиотики, но даже к своим больничным терапевтам не обращался, он совсем разучился кого-либо о чём-то просить… Он не хотел и боялся обследоваться, но сил становилось всё меньше, алкоголь перестал помогать, и, в конце концов, он свалился окончательно. Собрав остатки своего мужества в кулак, он поехал к пульмонологу… Лабецкий был очень болен и заразен, и потому его брезгливая Верка, с которой прожито без малого двадцать лет, торчала сейчас на верхней ступеньке лестницы и боялась подойти поближе. Впрочем, Лабецкому было сейчас так плохо, что он не чувствовал ни обиды на жену, которая последние две недели не вылезала из своей комнаты и даже сегодня не помогла ему собраться в дорогу, ни раздражения от навязчивых телефонных звонков любопытствующих коллег и бесцеремонных приятелей. В голове был туман. Лабецкого слегка покачивало. Он тупо ждал санитарную машину, которая должна была отвезти его в загородную больницу, где ему предстояло пробыть не менее года. Это если процесс поддастся лечению. А если нет… Кто знает, на сколько времени эта старая больница станет для него, Лабецкого Сергея Петровича, родным домом? Впрочем, об этом он тоже сейчас не думал, мыслительный процесс отсутствовал вовсе. Он только чувствовал, как слегка подрагивают его вконец ослабевшие ноги.
Наконец, из подворотни показалась старая санитарная машина, развернулась и поползла вдоль длинного ряда парадных. Лабецкий с трудом поднял руку. Его увидели, и машина закончила свой проезд достаточно бодро. Не оглядываясь на Веру, Лабецкий отпустил дверь. Притянутая магнитом, она с грохотом захлопнулась за его спиной, словно отрезав от него не только жену и любопытную физиономию консьержки, которая выглядывала из своего окошка в вестибюле, но и всё его прошлое вместе с этим вылизанным домом, в котором он жил последние годы…
Мрачный фельдшер, с помятой физиономией и с выраженным выхлопом после вчерашнего, соскочил со ступеньки древнего РАФа, чудом уцелевшего на постоялом дворе санитарного транспорта, и подошёл к нему. Фельдшер был опытным человеком и давно уже не боялся ни палочек Коха, ни птичьего гриппа, ни СПИДА. Он только окинул оценивающим взглядом покачивающегося от слабости больного, уточнил его фамилию, и, подхватив с земли его сумку, распахнул перед ним дверь салона машины. Оттуда повеяло теплом и застоявшимся запахом бензина, отчего Лабецкого замутило ещё больше… Зазвенел сигнал домофона, и в приоткрытую дверь высунулась Вера. Она была в накинутой на плечи норковой шубе, и вполне могла подойти, но не подошла, а только стояла в дверях, высунувшись наполовину. Фельдшер удивлённо оглянулся на неё.
— С Вами никто не поедет?
— Нет… — Вяло пробормотал Лабецкий и полез в машину.
Там он увидел единственное уцелевшее складное кресло и голые металлические носилки.
— Ехать больше трёх часов… — Предупредил фельдшер. — Сидя поедете?
— Нет, я лягу… — Он почти на четвереньках пополз на носилки.
Фельдшер подошёл к Вере, сказал брезгливо.
— Он сидя ехать не может, а носилки металлические. Принесите хоть какое-нибудь одеяло и подушку, дорога длинная…
Вера громко всхлипнула и скрылась. Вернулась она быстрее, чем можно было ожидать с её всегдашней медлительностью — видимо, схватила первое, что попалось ей под руку. Она вновь приоткрыла дверь парадной и протянула фельдшеру через щель лёгкий плед и пёструю диванную подушку. Фельдшер взял вещи и, даже не взглянув на неё, сплюнул себе под ноги. Он аккуратно уложил Лабецкого на подушку, подстелив под него тонюсенький плед, который едва прикрыл жёсткий металл, а куртку, которую его больной успел с себя стащить, положил ему на ноги.
— Жена? — Только и спросил он.
На слова сил не было, Лабецкий только прикрыл глаза.
— Хе-хе-хе… — Только и произнёс фельдшер. — Мне здесь, с Вами ехать?
