Фельдшеров на станции не хватало, и в тот злополучный день мы с Лабецким стояли в графике без помощников. Диспетчер на дежурство не вышла — заболела, и за телефон была посажена Наталья, хотя она должна была работать на линии с кем-то из дежуривших с нами врачей. Сергей был пьян и болтался в диспетчерской под ногами, мешал ей работать. Очередной поступивший вызов был в баню, в мужское отделение. Удовольствие, надо сказать, ниже среднего. И моя очередь ехать.
— Да что же это такое! — Простонала я. — И что мне сегодня так везёт! То вытрезвитель, то баня!
— Что делать, Ирк… Твоя очередь… Попроси его, если хочешь. — Наталья кивнула на Лабецкого.
Ехать куда бы то ни было он явно был не в состоянии.
— Да я не отказываюсь…
Я обречённо стала собираться на вызов.
— Она не отказывается от мужского отделения, Наташенька! — Загоготал Лабецкий.
Нарочно, чтобы подразнить меня, он подошёл к Наташке вплотную и приобнял её за плечи.
— Слушай, Наталья… Давай я к тебе завтра приду! Отправь Алёнку к Ирине, а муж твой сейчас в плавании, я знаю…
Наталья пожала плечами.
— Да приходите, жалко что ли… А что делать-то?
Лабецкий противно усмехнулся.
— А любить, Наташа, любить… Постель так сближает. — И пропел. — «Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь»… Всё так просто…
А Наталья вдруг разозлилась и сбросила его руку со своего плеча.
— Вот чокнутый! Вы мне лучше расскажите про любовь-то эту… Двадцать пять лет на свете живу, а что такое любовь — так и не поняла. С чем её едят, любовь-то вашу? — Наташка завелась. — Все твердят: «любовь, любовь», а вся любовь к роддому сводится…
Лабецкий, хоть и был сильно пьян, но разом перестал паясничать.
— Что ты за примитивное существо, Наталья? Дурой тебя вроде не назовёшь, а простые человеческие чувства тебе не ведомы. Ты хоть мать-то свою любишь?
Наталья взглянула на меня и засмеялась.
— Чего он спрашивает, а Ирк? Мать…
Я укоризненно взглянула на Лабецкого. Под градусом он совсем забыл, что Наташка — детдомовская. А её понесло.
— Любовь… В детском доме нам любовь не преподавали. Металлолом мы собирали, макулатуру всякую, это было… За учёбу нас, кого хвалили, кого ругали, иногда мы младшим детям книжки читали — было и это. Ну, а мама с папой — то запретная тема была, про них даже шёпотом говорить было страшно… А Вы говорите, любовь… Нас двадцать человек в спальне было, нянечка придёт свет выключить, не всегда «спокойной ночи» скажет…
— Ладно, — сказал Лабецкий примирительно, — не заводись…
Впрочем, пока я проверяла свою укладку, он, отключился, развалившись в старом продавленном кресле. Направляясь к двери, я попробовала его растолкать. Он вяло открыл глаза.
— Чего тебе, Медуза Горгона?
— Ступайте в дежурку, Сергей, постарайтесь прийти в себя… Наталья подержит Вас на станции, пока кто-нибудь из врачей не вернётся…
— «Кто сказал, что я сдал, что мне рук не поднять?..» — чисто пропел он своим баритоном. — Впрочем, Вы правы, доктор. Пойду прилягу. Кричи громче, Наталья, если будет срочный вызов …
Вернувшись на станцию, я поплелась в дежурку: в тот день было очень много вызовов. Лабецкий из обоймы выпал, приходилось работать за него. Я очень устала. Дежурка была пуста. Лабецкого в ней не было.
Я вернулась в диспетчерскую, где Наталья вяло, с непроницаемым лицом смотрела телевизор.
— Где Лабецкий?
— На вызове… — Не повернув головы в мою сторону, ответила Наташка.
— Был вызов? Ты послала его на вызов?
— Да, был вызов. Чего ты пристала? Очередь ехать была Лабецкого, он и поехал.
Я быстро повернула к себе журнал, лежащий на диспетчерском столе. Вызов был к Вике Пономарёвой, к той самой худенькой, несчастной девушке, которой давно не было бы на свете, если бы не врачи нашей «Скорой». У Вики было неизлечимое кардиологическое заболевание, она была приговорена с детства, и мы каждый раз вытаскивали её с того света на кончике инъекционной иглы… У меня подкосились ноги. Я опустилась на стул и молча смотрела на Наташку. Она всё-таки не выдержала моего взгляда.
— Ну, чего ты уставилась? Тебе нравится за него пахать? У Вики — скандальная мать, она обязательно напишет жалобу… Будет жалоба — его уволят.
Я не находила слов.
— Наталья, у тебя в башке все понятия сместились… Ты подумала о бедной девочке? Что она будет думать о нас, о тебе, умирая?
Кажется, я кричала. Но в это время зазвонил телефон. Я взяла трубку. Звонила Вика. Она была дома одна и ей было страшно. Я собрала всю свою волю в кулак и сказала в трубку спокойно и ласково.
— Не плачь, миленькая… К тебе уже выехал Лабецкий. Он постарается тебе помочь. У него должно получиться…
Я больше не смотрела на Наталью. Я схватила свою укладку и через мгновение сидела в машине. Я поехала на тот же адрес вслед за Лабецким.
Вика умерла: он не смог попасть в её тонюсенькую вену. Я приехала слишком поздно. Потом были всяческие клинические разборы и комиссии, под выговоры попали все: и Наталья, и мы — врачи, дежурившие в тот день, и наша заведующая, и главный врач больницы. Лабецкого судили, и он исчез из моей жизни на двадцать лет…
