Я задаю вопросы, хотя ответы на них знаю заранее. Одышка, не слушаются ноги, перепады артериального давления… Больная говорит, а я — пишу. Она говорит и говорит, а я пишу и пишу. Татьяна Фёдоровна уже несколько минут кружится вокруг нас, делает мне знаки — быстрее… Она шустрая, добродушная старушка, давно пенсионерка, но дома не сидится, да, видимо, и не на что сидеть — совершенно одинока. Иногда она мне очень помогает, иногда, вот как сейчас, раздражает: я и без неё знаю, что с этой больной мы увязли надолго. Я достойно выполняю свой врачебный долг и, выполнив его, пытаюсь прервать этот затянувшийся визит.
— Одевайтесь… — Мягко говорю я больной.
Она сидит передо мной полуголая, толстая, рыхлая. По всему кабинету расползается кисловатый запах её несчастного тела. И вдруг она начинает плакать. К этому я никак не могу привыкнуть.
— Я не хочу жить, доктор…
И что я должна ей ответить? Может быть, в её годы и на её месте я вообще бы… Ну, не знаю, чтобы я сделала…
Татьяна Фёдоровна, сдерживая раздражение, потихоньку начинает помогать ей одеваться.
— Ирина Владимировна вы верующая? — Спрашивает она, застёгивая блузку на её обвисшей груди. — Вы сходите в церковь, поговорите с батюшкой, вот увидите, Вам на душе полегче станет…
Она почти волоком тащит больную к выходу. Мне стыдно поднять глаза.
Из открытой двери кабинета до нас доносится недовольное роптание очереди — как долго!
Время приёма подходит к концу, а в коридоре ещё человек десять.
Я встала, распрямляя спину, затёкшую от многочасового сиденья, подвигала плечами, потопталась и снова села. Дверь распахнулась и, отстранив очередного больного, готового просочиться в наш кабинет, вошла заведующая отделением и металлическим голосом произнесла.
— Лариса Петровна, когда всех примите, зайдите ко мне!
И сразу вышла. Мы с Татьяной Фёдоровной опять понимающе переглянулись. За два года совместного творчества мы научились понимать друг друга без слов.
— Я тогда пойду, Лариса Петровна? — Спросила она, когда, наконец, все больные были приняты.
— Конечно… — Вздохнула я и отправилась на суд Линча.
Начальница моя даже головы не подняла, когда я постучалась и вошла. Перед ней на столе лежала целая гора медицинских карточек. Открыв одну из них, она торопливо что-то в ней писала. Почти от самых дверей я увидела, что это была карточка моего больного. У меня до сих пор сохранился крупный детский почерк. Я до сих пор, как в пятом классе, выписываю все чёрточки и закорючки. Все врачи на свете пишут так, что сами потом с трудом читают написанное. «Писать пишу, а читать в лавочку ношу», так говорила про них моя мама. Но именно поэтому в нашей поликлинике любой инспектирующий чиновник из страховой компании начинает свою деятельность с проверки моих карточек, где всё читаемо и понятно, а в остальных — попробуй, разберись. У меня всё видно — здесь температуру у гипертоника не поставила, здесь у гриппозного студента не отметила артериальное давление… Есть о чём поговорить! Я к этому давно привыкла. И сейчас ждала того же. Заведующая отделением, наконец, подняла голову и взглянула на меня.
— Садитесь, Лариса Петровна. — Она тяжело вздохнула. — И что мне с Вами делать, ума не приложу…
За время сегодняшнего приёма я страшно устала, хотелось есть. В Справочном меня ждала пачка адресов с вызовами на дом. Жизнь вдруг показалась мне такой беспросветной и удручающей, что я опустила голову, и на мой помятый за день халат ливнем хлынули крупные слёзы. Я даже носовой платок не успела вытащить.
— Ну, вот… — Расстроено проговорила моя заведующая. — Опять… И как с Вами разговаривать прикажете?
Я, наконец, достала свой платок, и, вытерев слёзы, беззвучно высморкалась.
— Лариса Петровна, — моя начальница вовсе не была аспидом, я хорошо её понимала. — Лариса Петровна, ну, возьмите себя в руки… Я нисколько не сомневаюсь, что Вы — внимательный и хороший врач. Иногда Вы демонстрируете очень высокий уровень квалификации, далеко не все наши врачи могут с Вами потягаться, но…
— Я знаю… — Громко всхлипнув, я не дала ей договорить. — Я всё знаю… Я очень медленно принимаю больных, невнимательна при оформлении карточек, я — плохой участковый врач… — И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя я набрала воздуху в лёгкие и выдохнула.
— Я уволюсь, Валентина Фёдоровна, я не могу больше работать в поликлинике!
