Фронт и тыл Великой войны полностью

«…Продовольствие как в пути, так и на местах нового водворения…»[1471]: единых установленных норм суточного рациона беженцев, подкреплявшихся в пути на питательных пунктах, не существовало. Составить представление о них можно по сведениям о беженском пайке на местах, например, в Омске. Прибыв в город, беженец прямо на вокзале регистрировался чиновниками Омского комитета по оказанию помощи беженцам и получал обед, состоявший из горячего (супа, сваренного из ½ фунта мяса), по одному фунту белого и черного хлеба, два куска сахара и ½ золотника чая. Следует подчеркнуть, что беженцы, следующие далее в Новониколаевск, были лишены возможности питаться в дороге ввиду отсутствия питательных пунктов между двумя городами[1472]. Поэтому омский паек считался усиленным и даже шел впрок. Однако был ли подобный рацион сытным на деле? По сравнению с «блокадной» пайкой времен Великой Отечественной войны — безусловно, хотя такое сравнение будет некорректным. Но и питание беженцев тоже порой оказывалось для них вопросом счастливого случая.

По имеющимся в научной литературе сведениям, на питательных пунктах Всероссийского Союза Городов за все время было накормлено 8,6 млн беженцев[1473]. Правда, иногда случались непредвиденные сложности: например, на Бологовском пункте Управления по устройству беженцев Северо-Западного фронта беженцы из числа евреев предпочитали голодать, нежели есть трефную пищу[1474].

Писатель М. М. Пришвин отмечал в дневнике условия следования беженцев в железнодорожных составах: «Третий день не ел! Не врут — для вранья тоже нужен досуг. Рвет в окно. В урыльнике варят картошку. Тут варят, а там гадят. Причина потерь родных: пошли за дровами, а поезд ушел. Не будь своего, так все бы мертвые приехали»[1475].

Снабжение беженцев пищей и кипятком не являлось прерогативой одних лишь питательных пунктов. Оно также входило в обязанности жандармских полицейских управлений на железнодорожных станциях. Стихийный характер эвакуационных мероприятий безусловно осложнял несение службы в районах железных дорог, и в том числе оказание помощи беженцам. Однако подчас она не только не оказывалась, но и любая частная инициатива по снабжению проезжающих провизией оказывалась под запретом: «В Гомеле чины жандармской полиции запретили передачу пищи проезжавшим, изнемогавшим от жажды и голода… На станции Белица… под угрозой выстрелов не подпустили к запертым вагонам лиц, приносивших припасы»[1476].

Вышеупомянутая перегруженность железных дорог приводила к скоплениям огромных масс беженцев в привокзальных районах станций — к примеру, в сентябре 1915 года на протяжении железной дороги от станции Василевичи до Речицы и в районе последней скопилось порядка 58 поездов с 64 тысячами пассажиров-беженцев. Для их пропитания в экстренном порядке требовалось выпечь не менее 3150 пудов хлеба[1477]. У властей Речицы, едва обеспечивающих проживание нескольких тысяч беженцев, не было даже теоретической возможности для этого. На станциях Минск, Старые Дороги и Бобруйск в октябре 1915-го находилось более 75 тысяч человек. Им прекратили выдавать продовольствие, оказывать медицинскую помощь; беженцы питались полусырым картофелем. Как следствие, к концу года только в Минске было погребено 1893 беженца[1478].

Это отнюдь не все тяготы на пути беженцев Первой мировой, а только некоторые. Вынесшим же их предстояло начинать новую жизнь на новом месте, и здесь я уделю особое внимание Москве и Московской губернии. Они играли заметную роль в следовании беженцев во внутренние губернии в годы Великой войны. Именно там сходились многие вены и артерии Великого Исхода, ветвящиеся сетью капилляров по остальной территории империи. И хотя поначалу городской управой считалось, что «уезды Московской губернии не должны и не могут вообще служить для эвакуации беженцев», действительность опровергла это предубеждение. С одной стороны, направление локальной истории продолжает становиться все более востребованным в историографии. Это своего рода лупа историка, позволяющая на основе точных данных о частном трактовать и оценивать общее. С другой — вооружившись ею и обратившись к архивам, я был весьма удивлен: подавляющее большинство процитированных далее документов о беженцах в Москве и Московской губернии оказались выявлены мной впервые.