Алексей Борисович не заставил себя долго ждать. Он заходил в землянку, чтобы доложить по телефону командиру дивизии о выполнении задания.
- Все в сборе?
- Все.
- Трогай, - сказал он шоферу.
На землю уже опустилась ночь. Едва машина тронулась, как самолеты, лес, аэродром - все потонуло в сплошном темно-синем мраке. Только перед кабиной поблескивала ровная полоса голубоватого снега.
Прищурившись, я посмотрел вверх - сквозь густую синь слабо прорезывались редкие звезды. Странное дело, если смотреть на звезды и на минуту отвлечься от того, что ты в машине, трясущейся по фронтовому проселку, что рядом с тобой друзья, только что вернувшиеся из трудного боя, и представить себе, что ты один, совсем один, то можно подумать, будто ничего этого и не было - ни войны, ни огня, ни падающих в горьком дыму самолетов. Все это дурной сон, а ты, как в детстве, лежишь в кошевке под теплым дедовским тулупом, слушаешь мерное поскрипывание полозьев на сухом снегу и думаешь о том, что будет, а не о том, что было, потому что ничего еще не было, и все впереди - и завод имени Калинина, и первая любовь, и авиационно-техническое училище, и война на Карельском перешейке, и Кача, и, наконец, бои, смерть, огонь, до боли сжатые челюсти. Было и не было. И все можно начать сначала... А если все сначала, то и началось бы все снова с этого темно-синего неба и с этих звезд, которые давно уже манили к себе упрямого мальчугана.
- Приехали, - громко сказал кто-то у самого моего уха.
Я вздрогнул. Наша машина была у столовой. Возле крыльца толпились молодые летчики, среди которых я сразу заметил и своего ведомого Михаила Галдобина. Он тотчас же подскочил ко мне и крепко пожал руку.
- Говорят, двух сбили? Здорово! - выпалил он одним духом.
- Сбили, Миша, - подтвердил я.
Посередине столовой в виде буквы "Т" стояли широкие столы, накрытые белыми скатертями. Расставлены высокие миски с квашеной капустой и тарелки с нарезанным хлебом. Около тарелки каждого - стакан, до половины наполненный водкой: норма. Горело несколько керосиновых ламп с металлическими абажурами, подвешенных под самым потолком.
До ужина предстоял разбор боевого вылета, потому мы ждали, что скажет Алексей Борисович. А Панов, не торопясь, прошел на свое место, снял меховую куртку и шлемофон и просто сказал:
- Садитесь.
Мы сели - каждый на заранее отведенное ему место, но к еде не притрагивались. Командир что-то сказал сидевшему рядом с ним начальнику штаба. Бойченко согласно кивнул, и тогда Панов снова обратился к нам.
- Вижу, измучились, теряетесь в догадках, - начал он. - А ответ прост, и каждый из вас его уже знает. Сегодняшний вылет должен многому нас научить, хотя бой, проведенный нами над линией фронта, и прошел благополучно, даже, может быть, очень хорошо.
Алексей Борисович провел ладонью по вспотевшему лбу, откашлялся.
- Но давайте посмотрим на бой со стороны, - продолжал он, - и попробуем проанализировать и представить себе, насколько четко и слаженно мы действовали, насколько ясно представили себе возможные варианты встречи с противником. Ведь мы недопустимо поздно заметили вторую группу фашистских истребителей. Нас предупредили о ее приближении. Если бы эта группа подошла несколько раньше, до того, как мы завершили атаку первой, нам бы пришлось, прямо надо сказать, туговато... Будем откровенны, враг подготовил для нас ловушку, и мы чуть не попали в нее. Попал в нее сам враг, но ведь могло быть и иначе. Если мы не учтем наших ошибок и будем слишком самонадеянны, нельзя гарантировать столь же легких побед. Не забывайте, скоро мы поднимем в воздух нашу молодежь, а враг, потерпев неудачу в первом бою, попытается взять реванш в последующих...
Командир помолчал и обвел нас пытливым взглядом.
- Действуйте с максимальной осторожностью, - сказал он. - Главное - будьте осмотрительны от взлета до посадки. Победит тот, кто первым увидит противника. Необходимо полностью исключить его внезапные атаки в бою и нападение на маршруте... Помните, проигрывает тот, кто переоценивает собственные силы. Но проигрывает не он один - все мы связаны друг с другом. Проявляя неосмотрительность, мы подводим также и своих товарищей. Итак, завтра первый вылет выполним в том же составе. Молодежь будем включать несколько позже, когда обстановка станет менее напряженной.
Командир с улыбкой посмотрел в сторону притихших молодых летчиков. Все для них было в новинку - и деревенская столовая с празднично накрытыми столами, и суровая, но благожелательная речь Панова.
- А теперь ужинать, - закончил командир и поднял стакан.
Остальные также подняли стаканы и чокнулись со своими соседями. Наскоро закусив капустой, летчики принялись за душистую горячую гречневую кашу с мясными консервами. Все проголодались и ели с аппетитом.
Потом мы разошлись по избам, отведенным для ночлега. Шевелев, Добровольский и я оказались вместе.
В избе было жарко натоплено, на полу лежала свежая, приятно пахнущая хлебом солома. У стен виднелись старательно набитые соломой тюфячные наволочки, покрытые белыми простынями. Уютно устроившись, мы погрузились в глубокий сон.