«В тот день я поняла — красиво танцевать может многие, а вот спасать жизни. Это особый дар. Особое призвание.»
«А ваши родители?»
«Мама плакала — она так мечтала увидеть меня на сцене. А папа… Папа просто обнял и сказал: „Доченька, главное — чтобы сердце пело.“ Он у меня удивительный…»
В её голосе зазвучали слезы. Сергей осторожно коснулся её руки: «Они обязательно эвакуировались. Обязательно.»
«А ваши? Вы никогда не рассказываете о семье.» Теперь настала его очередь всматриваться в темноту.
«Отец — военный хирург. Сейчас в госпитале, а мама помогает ему, как может и поддерживает всеми силами!»
«Знаете, что самое странное? Я до сих пор, когда особенно трудно, слышу её голос. „Сереженька, милый, ты справишься.“»
Из палаты донесся стон. Они одновременно вскочили — работа звала. Но что-то изменилось между ними в эту ночь. Словно невидимая стена рухнула.
«Елена» — он задержал её руку. «Можно… можно просто Лена?» Она кивнула, и в полумраке блеснули глаза:
«А меня в детстве Ленчиком звали. Представляете?» «Очень подходит,» — улыбнулся он. «Такое же светлое имя.»
Снова застонал раненый. Надо было идти. Но так хотелось продлить эту минуту.
«Знаете, Сережа,» — она впервые назвала его по имени. «Я часто думаю: закончится война, и все будет как прежде. Только… сможем ли мы быть прежними?»
Он покачал головой:
«Нет. Но, может, это и к лучшему? Может, мы станем сильнее? Человечнее?» «А мечты? О чем вы мечтаете?»
«О госпитале. О работе рядом с отцом. Где можно будет спасать людей не под бомбежками. Где будет настоящая операционная, современное оборудование.»
«И сад,» — неожиданно добавила она. «Обязательно должен быть сад. Чтобы раненые могли гулять, набираться сил.»
«И фонтан,» — подхватил он. «Маленький, уютный.»
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись — впервые за много дней. Как странно мечтать о фонтанах, когда вокруг война. Но, может, именно мечты и держат душу живой?
«Товарищ военврач!» — голос санитара прервал их разговор. «Там у третьего температура поднялась!» Снова работа. Снова бой за жизнь. Но теперь они знали друг о друге чуть больше. Понимали чуть глубже.
А за окном занимался рассвет. Где-то там, за линией фронта, остались их дома, их прошлая жизнь. Но здесь, в прифронтовом медсанбате, рождалось что-то новое. Хрупкое, как первый луч солнца. Сильное, как биение двух сердец в унисон.
И это давало надежду. Надежду на то, что даже на войне есть место мечтам. Что любовь сильнее смерти. Что завтра обязательно наступит.
Елена любила предрассветные часы. Когда стихали стоны раненых, когда можно было на минуту присесть у окна, когда первые лучи солнца пробивались сквозь наспех заклеенные стекла.
«Как там мама?» — привычная мысль кольнула сердце. В такие минуты особенно остро вспоминался их уютный дом, мамины пирожки с яблоками, папин смех.
Тихий стон из угловой палаты прервал воспоминания. Молоденький сержант, вчера прооперированный Сергеем. Жар, бред, воспаленные швы.
«Мама… мамочка» — шептали запекшиеся губы.
«Тише, родной,» — Елена присела рядом, промокая влажной салфеткой горячий лоб. «Я здесь, я рядом.»
В такие моменты она становилась для них всем — матерью, сестрой, ангеломхранителем. Каждого помнила по имени, для каждого находила особые слова.
«Сестричка,» — позвал кто-то из дальнего угла. «Водички бы.»
Она помнила, как впервые услышала это слово — «ангел». Их везли с передовой — израненных, окровавленных. Молоденький лейтенант, почти мальчик, поймал её руку: «Сестричка… ты как ангел… белая вся.»
Она тогда смутилась, а старая медсестра Мария Петровна сказала: «Привыкай, дочка. Для них мы и правда ангелы. Последняя надежда, последняя связь с жизнью.»
«Сестра… сестричка.» — снова зовут из темноты. И она идет, летит на этот зов.
Капельница, укол, перевязка — движения давно отработаны до автоматизма. Только сердце каждый раз замирает: выживет? справится?
В углу палаты тихо стонет танкист с обожженными руками. Она помнит его первые слова после операции: «А я вас во сне видел… Вы были в белом, и крылья такие светлые.»
«Бредил,» — сказал тогда Сергей. А у самого в глазах что-то такое промелькнуло. Нежность? Восхищение?
Она украдкой наблюдает за ним во время операций. Как сосредоточенно хмурится, как уверенно держит скальпель, как ласково говорит с ранеными. Вчера старшина из пехоты сказал: «Повезло нам с врачом — настоящий ангел-хранитель.»
А ведь правда — хранитель. Для всех них. И для неё.
«Лена!» — его голос из операционной звучит тревожно. «Срочно!»
Она бежит, на ходу поправляя косынку. Раненый — совсем молодой, почти мальчишка. Осколочное, большая кровопотеря.
«Держись, родной,» — шепчет она, помогая накладывать жгут. «Мы тебя не отдадим.» «Ангелы…» — еле слышно выдыхает боец. «Вас двое…»
Сергей на мгновение поднимает глаза — в них тревога, усталость и что-то еще, личное, только для неё. Они давно научились говорить взглядами.
А за окном догорает день. Скоро снова начнется обстрел, снова привезут раненых. И они снова будут спасать, лечить, возвращать к жизни.
