Сергею казалось, что следователь продержал его целые сутки. На свежем воздухе у него вдруг закружилась голова. Отчего бы это? Впрочем, понятно, ночь без сна, столько волнений…
Мимо пробежала молоденькая санитарка с кипой чистых простыней.
— Ты чего отлыниваешь от работы? — заигрывая, крикнула она. — Видишь, полуторка с дровами ждет тебя.
Сергей промолчал. Будничные заботы мало волновали его теперь.
Даже не верилось, что еще вчера было счастливое время, когда он с легкой душой вместе с этими людьми в военной форме что-то сосредоточенно делал, к чему-то стремился. Мечтал о подвигах, о мести врагу.
То, что прежде Сергея не устраивало — обязанности шофера, отдаленность от фронта — теперь казалось редкой удачей в его короткой жизни. Как он мог этого не понимать, не целить!
Сергей ловил себя на том, что побаивается встречи с матерью. Как он ее огорчит! Сколько страданий доставит! Уж лучше бы ему оказаться в другой дивизии! И в то же время нетерпеливо ожидал — когда же мама вернется! Насколько ему тогда легче и ясней все станет!
Он не заметал, как оказался у сарая, где одни пилили дрова, другие укладывали поленья, третьи сгружали с машины долготье. Он отстранил хрупкую девушку, санитарку или работницу кухни, стал на ее место. Когда закончили выгрузку, водитель грузовика, Филипп Кокки, подвез Чигитова к дому, в котором квартировали шоферы. На полу, устланном соломой, кто-то спал, с головой укрывшись шинелью.
— Нужно благодарить тебя за смелость и находчивость — избежал плена сам, спас машину, а следователь пугает трибуналом, — ворчал Кокки. — Да наплюй ты на этого слюнтяя! Чего он, штабная крыса, смыслит в нашем деле! Вот увидишь, ничего они с тобой не сделают, не имеют права. А капитан пусть отвечает за себя сам!
Хозяйка дома — седовласая, сухощавая, не по возрасту подвижная и расторопная старушка — пригласила ребят перекусить. Она вынула из печи чугунок с картошкой в мундире, поставила на стол миску с квашеной капустой и бурыми помидорами, распространявшими аппетитный запах чеснока и еще каких-то духовитых приправ. Кокки открыл перочинным ножом банку рыбных консервов. У Сергея нашелся кусок ржаного хлеба.
Сели за стол.
— Хозяйка, — позвал старушку Кокки, — ждем вас, умираем от голода.
— Ешьте, ешьте, сынки, — сказала хозяйка дома, появляясь с самоваром в руках. — Обо мне не тревожьтесь, я дома и в тепле. Вам вот, соколики, достается. Где-то мытарствуют и мои сынки, дай им бог здоровья! Трое их у меня. Все ушли на фронт. Здесь вот я за вами пригляжу, а там, даст бог, кто-нибудь сделает доброе дело для моих деток.
И за столом старушка ухаживала за солдатами — подавала хлеб, подкладывала картошку. Заметив, что у Сергея слипаются веки, сердобольная хозяйка приготовила ему постель. А когда он свалился на нее, собрала его портянки, сложила их на печи.
— Утречком будут тепленькие и сухонькие, — и, тяжело вздохнув, чуть слышно добавила: — Спи, сынок, спи. Утро вечера мудренее…
Как только вернулась Харьяс, Уга Атласовна забежала к ней в аптеку, чтобы рассказать о чрезвычайном происшествии.
— Где Сережа? — сразу спросила Чигитова, готовая бросить все и бежать к сыну. Первой ее реакцией, реакцией матери, было — с ее мальчиком обошлись жестоко, несправедливо. Она знала своего сына чутким, дисциплинированным, преданным долгу, Родине. Значит, любое обвинение в отношении его — необоснованно, жестоко, предвзято.
— Сережа у себя на квартире и, должно быть, спит. Не беспокой его сейчас, Харьяс Харитоновна, пусть отдохнет, он так устал… Да и уверяю тебя, дело здесь не в нем…
— Не понимаю… Что ты хочешь сказать? — Чигитова, только что бесцельно метавшаяся по комнате, остановилась рядом с Мурзайкиной. Впервые за время их дружбы она смотрела на Угу Атласовну почти враждебно: из-за ее мужа страдал Сережа, а каков этот Мурзайкин, ей-то было известно! Взять хотя бы историю с говяжьей тушей! Разве добросовестный человек поступил бы так? Чигитова до сих пор не знала, в какую прорву кануло мясо, предназначенное для раненых. Одно было несомненно — им в личных целях воспользовался капитан Мурзайкин.
— Харьяс Харитоновна, я хочу с тобой посоветоваться… Ближе тебя у меня никого нет… — тихо проговорила Уга Атласовна, и ее глаза наполнились слезами. — Меня вызывал следователь. Он… он подозревает, что Иван сбежал к немцам. Специально, умышленно. Заставил Сережу подвезти его к расположению немецких войск и перебежал к ним.
— Боже мой! — ужаснулась Чигитова и снова забегала по комнате. Но Уга Атласовна ошиблась: не за капитана Мурзайкина испугалась Харьяс Харитоновна, за своего сына. Если Сергей знал о намерении своего командира и выполнил его приказ…
— Мерзавец! Как он мог поставить под такой удар моего сына! Ведь он совсем мальчишка, доверчивый, наивный, исполнительный! Такую травму перенести Сереже в детстве, и вот опять!