И вдруг поезд тронулся. А Клары все не было. Решили, что это только прицепили паровоз, иначе «немецкая овчарка» сидела бы на месте. Но поезд не остановился, скорость все нарастала. Через несколько минут большая станция с нерусским названием и город, раскинувшийся по обеим ее сторонам, остались позади.
Прошли сутки, поезд останавливался на нескольких станциях, а Клара так и не появлялась. Однако женщинам все же не удалось осуществить свой план побега: вылезти в боковое отверстие в стене никто не решился, пробить половую доску не смогли.
Минуло еще несколько суток. На одной из станций немецкий конвоир шумно откатил дверь и приказал пленницам выйти из вагона, построиться в две шеренги.
Харьяс взяла за руку почти все время молчавшую Варю. Шура и Аня встали за ними. Вышедшие из других товарных вагонов женщины и девушки, бледные, исхудавшие, также разбирались по шеренгам.
Харьяс прочитала название станции, написанное латинскими буквами, — «Росток».
Вскоре русских пленниц под усиленной охраной с собаками повели через привокзальную площадь на окраину города. Там находился трудовой лагерь для иностранных рабочих — несколько бараков, расположенных в шахматном порядке и обнесенных колючей проволокой. Над воротами и по углам территории вздымались вышки для часовых.
Ближайшее от входа здание занимала комендатура.
Как только за прибывшими с вокзала захлопнулись ворота, к ним вышел комендант лагеря и объявил, что фюрером им оказана великая честь — принять участие в борьбе за великую Германию, которая является самой сильной и прекрасной страной. «Вам повезло, вы будете жить в большом, культурном, портовом городе Ростоке и работать на самых современных и мощных авиационных заводах».
Утро было в расцвете. Желтый солнечный диск величественно катился по чистому, как океанская гладь, небу. Земля дымилась, подсыхая от весенней влаги. Набухли, готовые лопнуть, почки.
Раненые, группами и в одиночку, бродили по двору, сидели на бревнах, подставляя руки, лица теплому ласковому солнцу. У ворот школы, превращенной в госпиталь, остановилась легковая машина. Из нее выскочил Сергей Чигитов и, одергивая гимнастерку, вошел во двор. Люди в больничных пижамах показались ему удивительно похожими, как близнецы. Где же тут узнать своего отца? Он направился было к сестре, чтобы спросить ее, как вдруг услышал:
— Сережа!
— Папа! — вскрикнул Сергей, еще не видя отца, а лишь узнав его голос.
От группы мужчин с палочками, на костылях, с перевязанными или загипсованными рукой, ногой, отделился Кирилл Герасимович. Сергей бросился ему навстречу. Пока отец и сын обнимались, целовались, их окружили раненые. Одни безмолвно улыбались, глядя на счастливых Чигитовых, другие переговаривались:
— Вот повезло людям!
— Каков майор, сам молодой и такого взрослого сына имеет!
Подошла медсестра в белом халате и косынке с красным крестом:
— Поздравляю вас, Кирилл Герасимович, со встречей с сыном! — сказала она. Обратившись к Сергею, добавила: — Ваш отец — молодчина! Столько операций перенес!
— Да, люди воевали, а меня как вывезли из партизанского отряда, сюда, в Тулу, так до сих пор ремонтируют. Прошусь в свой полк, не отпускают, — как бы оправдываясь, сказал Чигитов-старший, не сводя глаз с Сергея. Сын раздался в плечах и, кажется, стал выше ростом. — Как там дела у наших? Где полк стоит? Почему редко писал?
— Ждут приказа о наступлении. Просили передать тебе привет. Твоим полком пока командует Великанов, все ждут тебя. А насчет писем, как же… писал…
Они отошли к куче бревен, присели на них.
— Меня так изрешетили, что залечить не могут. Ну, а ты, как, Сережа? Все ординарцем при командире дивизии?
— Теперь уже адъютант, но прошусь в разведку. Ятманов меня не хочет отпускать, но я буду всю жизнь себя презирать, если не уйду из штаба. Нет папа, не по мне это дело. Мама где-то мучается в неметчине, ждет освобождения. А я… да как я буду смотреть ей в глаза!
— Ну, а в чем же дело? — спросил Чигитов-старший.
— Ятманов препятствует. Говорит — не могу допустить, чтобы погибли все Чигитовы.
— Чего же это он нас хоронит? — вроде бы даже обиделся Кирилл Герасимович. — Я умирать не собираюсь. Мама…
Они чувствовали, понимали, что оба готовились к главному — к разговору о матери — и все оттягивали его. Настолько трудным, больным он был для них. Судьба Харьяс оставалась неизвестной. Они только и знали, что немцы отправили ее в Германию. Позже уже сюда, в госпиталь, тетя Шора Конюшкова написала Чигитову, что пленницы из Петровского и соседних сел находятся в трудовом лагере в Ростоке.
— Как-то школьники принесли мне том Большой советской энциклопедии… Город Росток находится на северо-западе Германии. Да, далеко нам, сынок, нужно будет идти, чтобы освободить маму. Нового ничего о ней не слышал?
Сергей, не отвечая, опустил глаза.
— Я виноват, что все так трагически сложилось в ее жизни. Если бы меня тогда не ранили, — продолжал вслух думать Чигитов-старший. — И надо же было ей тащиться через линию фронта! Какое легкомыслие!.. Хотела меня спасти, а сама… Жива ли?