В 1800 году, наряду с «Маренгским интермеццо», заставившим Наполеона куда настороженнее чем прежде относиться к своему министру полиции, еще одним обстоятельством, сильно осложнившим положение Фуше, был неожиданный всплеск издательской активности во Франции, случившийся в это время. «Во второй год консульства, — вспоминает герцогиня д’Абрантес, — явилось такое множество памфлетов, что генерал Бонапарте наконец сильно рассердился на Фуше, и гнев его производил много сцен, которые были тем неприятнее для министра, что происходили не наедине с Первым Консулом, а часто в присутствии пятнадцати, двадцати человек, как я была сама свидетельницей этого один раз в Мальмезоне и другой раз в Тюильри»{326}. Правда, очень скоро первый консул убедился, что небезопасно прилюдно делать Фуше замечания и даже безоглядно «прорабатывать» министра полиции, оставаясь с ним один на один, дело тоже совсем не простое. Так, однажды будучи в дурном настроении, Бонапарт сказал о том, что он удивляется, как это Фуше «со своими всем известными талантами не может руководить полицией получше и что существует масса вещей, о которых он даже не подозревает». — «Да, — ответил Фуше, — есть веши, о которых я не знал, но о которых знаю теперь. К примеру, человек невысокого роста в сером сюртуке довольно часто покидает поздно ночью Тюильри, пользуясь для этого потаенной дверью и сопровождаемый единственным слугой, в карете с зашторенными окнами… отправляется к синьоре Грассини[47]; этот человек — вы, а певица изменяет вам со скрипачом Роде…»{327}.
После Маренго в первом консуле Бонапарте все больше и больше проявлялся император Наполеон. Это обстоятельство привело к тому, что режим консульства стал вызывать все большее недовольство среди сторонников республики. «Весь первый год консулата, — писал Демаре, — представлял собой серию заговоров, направленных против него (т. е. против Наполеона) со стороны так называемых республиканцев или, скорее, со стороны приближенных падшей Директории…»{328}. По словам одной современницы: «С тех пор, как Первый Консул достиг власти, больше десяти ничтожных заговоров было открыто, и он, великий в эту эпоху, приказывал властям не оглашать злодейских покушений, говоря: «Они показали бы, что во Франции есть волнение… Не надобно давать иностранцам минуты наслаждения… я не хочу этого». К тому же, «многие, в том числе сам Бонапарт, думали… что хитрый министр полиции вел двойную игру и умышленно приберегал шайку заговорщиков, чтобы пустить ее в дело, если это понадобится для его собственных целей»{329}.
Первым известным заговором, направленным на жизнь Наполеона Бонапарта, был заговор Арена и Черраки (в сентябре — октябре 1800 года). «Арена и Черраки, — писала по этому поводу герцогиня д’Абрантес, — один из мщения, другой как бешеный, безбожный республиканец, хотели умертвить генерала Бонапарте»{330}. «…Заговорщики, — вторит ей Бурьенн, — принадлежали к революционной шайке; им нужна была жизнь человека, и они только хотели убить его, как будто желая сделать сходство Наполеона с Цезарем столь совершенным, чтобы тут недоставало даже и Брута»{331}. К слову, сами заговорщики охотно сравнивали себя и Наполеона с героями Плутарха. «Бонапарт, — восклицал посвященный в заговор Демервиль, — стал вторым Цезарем и потому должен пасть подобно Цезарю!»{332}. Заговор был своевременно раскрыт агентами дворцовой полиции, а заговорщики, вооруженные кинжалами, схвачены в здании Оперы. Это произошло 10 октября 1800 г. В театре давали «Горация»[48]. Фуше в своих мемуарах характеризовал дело Арена — Черраки как «смешную попытку покушения на жизнь первого консула…»{333} и даже не пытался приписывать себе заслугу раскрытия заговора. По свидетельству Бурьенна, заговорщиков выдал некто Баррель, бывший командир батальона, уволенный со службы и потому не питавший теплых чувств к Бонапарту. Слоняясь без дела по парижским улицам, он свел знакомство с Черраки, Ареной, Демервилем и другими заговорщиками. В последний момент он го ли из трусости, то ли рассчитывая на вознаграждение, явился в Тюильри и рассказал Бурьенну о заговоре. Секретарь первого консула, в свою очередь, известил об этом своего господина. Наполеон же скрыл сообщение Бурьенна от Фуше, желая доказать последнему, «что он лучше его (т. е. лучше Фуше) умеет исполнять обязанности полиции»{334}.
Среди людей, искренне преданных Наполеону, олимпийское спокойствие, проявленное министром полиции, вызвало немалое раздражение. Жюно, в присутствии Жозефины, заявил даже о том, что Фуше — изменник{335}. Несдержанный, импульсивный адъютант Бонапарта в своем негодовании не пощадил и внешность гражданина министра. О чем вообще может идти речь, — воскликнул он, — когда имеешь дело с человеком, обладающим «головой, украденной у какого-нибудь скелета!»{336}.
