Следующей не менее знаменитой попыткой покушения на жизнь первого консула явился взрыв на улице Сен-Никез, вечером 3 нивоза (24 декабря) 1800 г. На этот раз удар был нанесен справа. Покушение подготовили и осуществили роялисты. Первый консул и его жена тогда спаслись от гибели благодаря чистой случайности. Вечером 3 нивоза Наполеон собирался в Театр Республики[49] на представление оратории Гайдна «Сотворение мира». Заговорщики знали об этом и поставили на улице Сен-Никез, по которой должен был проследовать первый консул, тележку водовоза, щедро начиненную взрывчаткой. Бесполезно прождав свою стареющую, но по-прежнему кокетливую супругу, которая никак не могла выбрать себе шаль для поездки в театр, Наполеон отправился туда прежде жены. Его сопровождали генералы Ланн, Бертье и Лористон. Времени до начала спектакля оставалось мало, и карета первого консула промчалась по улице Сен-Никез в мгновение ока. Взрыв «адской машины» громыхнул уже после того, как коляска Бонапарта миновала опасный участок улицы. Карета же супруги Наполеона еще только выезжала из дома, когда раздался взрыв, и, таким образом, также находилась вне опасности. «Мы избегли… беды, — уверял Лористон, — только десятью секундами»{337}. Первый консул и его жена остались целы и невредимы. Пострадали случайные люди — прохожие и обитатели близлежащих домов. «Число жертв, погибших при этом случае, — пишет современница, — увеличивать излишне. Мне кажется, я имею самые верные сведения и могу доказать, что в тот день погибло не больше девяти человек. После чего число умерших возросло до двадцати девяти или тридцати»{338}.
Грохот взрыва «адской машины» был столь силен, что его услышали в стенах Комеди Франсез. Это привело к анекдотическому случаю. Один из актеров театра, Арман д’Айи, с успехом дебютировавший в 1800 г., высказал предположение, что это салют в честь очередной победы французского оружия над врагами Республики. По его настоянию о «радостном событии» было объявлено собравшейся в зале публике. Когда дело выяснилось, незадачливый «патриот» был арестован, посажен в тюрьму Ла-Форс и лишь с немалым трудом сумел доказать свою невинность{339}.
Бонапарт и Жозефина прибывают в театр к самому началу представления. «Между зрителями, — вспоминал очевидец, — весть о случившемся распространилась несколько позже. Смятение было чрезвычайное, но хладнокровие Наполеона успокоило зрителей и спектакль продолжался, как бы не случилось ничего необыкновенного. Первый Консул, Жозефина и Гортензия остались до конца представления»{340}. Проявив на публике завидное самообладание, Наполеон, однако, не счел нужным сдерживаться в присутствии своего обер-шпиона. Сцену, происшедшую поздно вечером 24 декабря в Тюильри, сам Фуше назвал «сценой безрассудного и яростного гнева»{341}. Первый консул в резкой форме отчитал Фуше, спросив его напоследок, не хочет ли тот сказать, что организаторами покушения были роялисты? «Да, ответил я, — пишет Фуше, — вне всякого сомнения; я скажу это, и, даже более того, я представлю доказательства этого»{342}. «Один лишь Фуше, — вспоминала дочь Жозефины Гортензия Богарне, — уверял, что удар (т. е. взрыв на ул. Сен-Никез) исходил от роялистов, но не убедил никого»{343}.
По единодушным и многочисленным свидетельствам современников, Наполеон был убежден, что виновниками взрыва 3 нивоза были якобинцы{344}. Бурьенн в своих записках приводит эмоциональную тираду первого консула, прозвучавшую вечером 3 нивоза в Тюильри: «Это дело якобинцев, — вскричал он (Наполеон) громким голосом. — Якобинцы хотели убить меня! Тут нет ни дворян, ни священников, ни шуанов… Это сентябрщики[50], злодеи, покрытые грязью, которые… бунтуют и вечно устраивают заговоры против существующих правительств… Если их нельзя обуздать, то их должно уничтожить; надобно очистить Францию от этой отвратительной сволочи; нечего жалеть таких злодеев!..» Тщетно некоторые государственные советники, а в особенности Фуше, старались вразумить его, что не существует еще ни против кого никаких доказательств… Бонапарте с новою вспыльчивостью повторил сказанное уже им о якобинцах…. Фуше сделался как тростник в басне; он склонился, но с тем, чтобы вскоре опять восстать. Самый искусный актер не в состоянии был бы представить его спокойный вид в продолжение вспышки Наполеонова гнева, его молчание, терпеливость, с которою он допускал себя обвинять… Министр, разговаривая об этом со мною, явно дал мне уразуметь, что он не полагает якобинцев виновными. 51 сказал об этом Первому Консулу, но ничего не могло заставить его переменить свое мнение. «Фуше, — заметил он, — имеет свои причины молчать: он бережет своих; очень естественно, что он щадит тайну людей, запятнанных кровью и злодействами. Разве он не был одним из вождей их? Разве мне неизвестно, что он делал в Лионе и на Луаре? При этом случае Луара и Лион объясняют мне поведение Фуше»{345}.
