Я был настолько ошарашен, что не знал, что сказать. На всякий случай повторил:
– Ермек, ты трезвый? Тебе это все не приснилось?
– Да уже весь Совет министров знает, скоро будет сообщение.
Это известие перевернуло мою жизнь. Я воспринял его, как воспринимается восход солнца на Севере после долгой полярной ночи. Смешались и удивление, и радость, и надежда…
А еще через месяц я услышал далекий взволнованный голос жены:
– Николай, мне звонил товарищ, как я поняла, близкий к руководству ЦК. Передал, чтобы ты немедленно написал на имя Хрущева заявление с просьбой о пересмотре вашего дела.
Стоит ли говорить, что я в тот же день отправил его в Москву.
Далее события развивались стремительно. Приходит вызов. Я тут же вылетаю в Москву.
Не успел переступить порог дома, как жена протягивает листок из школьной тетради с номером телефона:
– Тебя срочно просили позвонить.
Как медленно крутится телефонный диск… Как бесконечно тянутся гудки… Наконец-то:
– Лебедев слушает…
– Здравствуйте. Это Николай Старостин говорит…
– Срочно приезжайте. Пропуск заказан.
– У меня нет паспорта, только одна командировка.
– Не волнуйтесь, вас встретят.
Старший помощник Никиты Сергеевича Хрущева, Владимир Семенович Лебедев, родился и вырос в подмосковной деревне Черкизово, что рядом с Тарасовкой. Пацаном бегал смотреть тренировки спартаковцев, знал всех футболистов в лицо и даже гонял мяч в команде мальчиков за наш клуб. Как только появилась возможность, он лично принял участие в моей судьбе.
Это стало началом конца «дела Старостиных».
Конечно, безумно жаль потерянные в расцвете сил «лагерные» годы. Но человеку свойственно себя успокаивать. Я себя успокаиваю тем, что они не прошли впустую, многому в жизни научили, дали возможность узнать свою собственную страну: от Ухты до Владивостока, от Инты до Алма-Аты. И везде футбольный кожаный мяч, как это, может быть, ни странно, оказывался неподвластным Берии. Он стал ему противником, которого Берия, сам в прошлом футболист, победить не сумел. Его главные подручные на местах относились ко мне благосклонно, даже с симпатией. И делали это только лишь по одной причине: круги шли по воде – футбольные амбиции их «вождя» в Москве переходили в местное тщеславие и желание иметь у себя лучшую команду края, области, города, лагеря…
Болельщик везде болельщик. Я прекрасно понимал: если у человека при встрече со мной глаза загорались любопытством, значит, передо мной любитель футбола, он поможет. А если это болельщик «Спартака» – в виде исключения сделает это, с нарушением любых инструкций.
Думаю, что наша семья должна быть благодарна обществу «Динамо». В те тяжелые годы оно явилось островом, на котором мы устояли, сохранили свои семьи и в конце концов вернулись назад в столицу.
…Я горжусь, что в семье Старостиных после всего пережитого никто не растерялся и не затерялся в жизни и еще четверть века и больше оставался в своем деле на виду.
Первая же встреча с Лебедевым внушила надежды. Он при мне набрал номер телефона военного прокурора Терехова, который занимался пересмотром дел:
– Дмитрий Павлович, у меня Старостин. Примите его и разберитесь. Он достаточно безвинно настрадался.
Терехов оказался молодым человеком, ему было лет тридцать – тридцать два. Попросил рассказать об аресте и следствии. Слушал молча, сжав скулы, глядя на меня красными от бессонницы глазами. Потом куда-то позвонил, назвал мою фамилию и номер нашего дела.
– Николай Петрович, завтра начнется следствие по пересмотру «дела Старостиных». Вас вызовут. – Устало улыбнувшись, спросил: – Вы еще не совсем забыли Москву, помните, где находится Лубянка?
– Думаю, что найду с закрытыми глазами.
– Ну зачем же с закрытыми? Нам всем надо учиться жить с открытыми глазами. Хотя иногда очень хочется их закрыть, чтобы не видеть того, что происходило, – помрачнев, добавил он.
– Дмитрий Павлович, где я могу жить?
– Как где? Дома.
– Один раз я уже рискнул. Не получится ли опять какое-нибудь недоразумение?
– Не получится. Вот мой телефон. Если что, сразу звоните.
Разве мог я не воспользоваться счастливой возможностью побывать на футболе?
Я шел на «Динамо» и думал о превратностях судьбы, которая бросала меня то в поднебесье иллюзий и надежд, то в бездну безысходности. Что будет теперь?
«Очнулся» у Петровского парка, почувствовав знакомый с юности озноб. Он мог означать одно: я вновь во власти предстоящего футбола. Память не сохранила подробностей того матча – ни названия команд, ни итоговый счет: слишком много впечатлений обрушилось на меня.
На трибуну постарался пройти незамеченным, ведь я пока оставался ссыльным и, наученный опытом, не хотел дразнить гусей своим появлением. Но буквально сразу же столкнулся с Володей Деминым, бывшим спартаковцем, теперь выступавшим за ЦСКА. Он схватил меня за рукав:
– Николай Петрович, вы?
– Володь, я.
– Николай Петрович, вот радость – вы в Москве!.. Пойдемте – по полтораста. (Демин в то время уже изрядно выпивал.)
– Что по полтораста?
– Коньячку.
