Вновь из уважения к старшему поколению как-то исподволь зазвучала медленная музыка, к тому же объявили белый танец. Раньше, на студенческих и еще школьных балах, я жутко волновался в такой момент, хотелось убежать от позора, и вместе с тем тщеславная надежда затмевала разум. Сейчас подобного волнения уже не было, и все же остаточное мужское самолюбие покалывало в груди, заставляя придирчиво оглядывать зал с выражением утомленного равнодушия на лице. Меня так никто и не пригласил. Ничей, не то чтобы взволнованный или там интригующий, просто слегка заинтересованный взгляд на мне не остановился. Я был словно пожилой родственник, которому на празднике оказывается всяческое почтение, но которого в серьезный сердечный расчет не принимает никто. Пригласили, поднесли, будь, как говорится, и на том благодарен. И так мне сделалось тогда муторно от созерцания чужого веселья, от сознания совершенной к нему – хотя бы одним боком – непричастности, что я, дождавшись мстительно нового музыкального взрыва, потихоньку, никем не замеченный, смылся в гардероб.
* * *
Я искренне признался, что на той свадьбе мне понравилась только невеста: потому что она была счастлива. И совершенно этого не стеснялась, не боялась, кто что подумает. Входит в зал и улыбается не просто губами или глазами, а всею своею сущностью, каждый шаг, каждый жест – улыбка. И путь ее усыпан цветами. Есть за что. Она счастлива, значит, победила. Очень полезное зрелище.
– Я знаю, – обличительно догадалась похожая на мальчика брюнетка, косясь на меня блудливо своими фарфоровыми белками. – Вы сами в нее влюблены, наверное, в эту невесту, вот в чем дело.
– Вот и не угадали. Чего нет, того нет.
Я замотал головой и сказал, чувствуя, как кровь приливает к щекам, что так, вероятно, и вправду, должно было быть и даже бывало не раз, но только в другое время.
– Вообще-то это очень грустно – любить чужую невесту, – признался я, – обидно, зло берет, и все-таки не так уж глупо. Даже наоборот – умно и замечательно. Потому что счастье ведь не только в личной выгоде, моей, скажем, или еще чьей-нибудь. Какое же это счастье, это так, спортивный турнир, голы, очки, секунды... Истинное счастье сложнее. Вот, например, все давно прошло, – говорил я, – окончилось, отболело, зарубцевалось, уже на улице ты ее встречаешь совершенно спокойно – с мужем так с мужем, с другом так с другом, с чертом, с дьяволом, даже бровью не поведешь, потому что давно вырвал ее из сердца и даже об обидах, о боли думать себе запретил, и вдруг однажды, представьте себе, однажды ни с того ни с сего ты видишь ее во сне так, будто ничего не произошло, будто только накануне расстались, и утром увидитесь вновь... Вот тут просыпаешься в слезах и ничуть этого не стесняешься, даже, наоборот, покой на сердце оттого, что не надо никого стыдиться и себя в первую очередь... – Я волновался, путался, запинался, подыскивал слова, торопился выговориться впервые за этот вечер, потому что эти самые с таким трудом находимые слова были, в сущности, нашим последним сегодняшним аргументом. Я еще сказал, что весь мир со всеми его чудесами, с Эрмитажем, с Лувром, с лесами, с полями, с океанами, с какими-нибудь полуденными островами, где земной рай, – весь мир не в состоянии возместить каждому из нас одного человека.
– Одного-единственного... Не самого красивого, очевидно, и не самого лучшего... это уж наверняка.
Не знаю, с чего это меня так понесло тогда, какого черта я ударился в эту неслыханную откровенность, где и перед кем, впрочем, может, так оно и должно быть: рутина обыденной жизни приучает к скрытности и иронии, как бы посмотрели на меня коллеги по работе, если бы я ни с того ни с сего принялся рассказывать им о своей любви, нет, нужен ночной вагон дальнего следования, или попутная машина, или зал ожидания какого-нибудь захолустного аэропорта, когда рейс откладывается на неопределенное время, или, наконец, вот этот неожиданно ставший на моем пути старый подвал, в котором тридцать пять лет назад меня прятали от немецких бомб. И все же до исповеди, наверное, я бы не дозрел, если бы в глазах этой компании – впервые за все это время – не затеплилось что-то вроде любопытства. Что-то вроде интереса, призрачного, неверного и все же не издевательского уже, а истинного. Интуиция подсказывала мне, что брешь наконец пробита, что контакт, хоть и слабый, дыханием колеблемый, все же достигнут, едва-едва достигнут, это чувство воодушевляло меня, я почти пьянел от собственной искренности.
