И вдруг желание убийства заставило его открыть челюсти, чтобы укусить Газурмаха в щеку!.. Воля отца поколебалась!.. Он продолжал неподвижно висеть на шее сына, которого он омывал мучительным и нежным поцелуем, увековечившим безграничную нежность. Но Газурмах не сдерживал больше возмутившегося сердца, нетерпеливо скакавшего в обширной груди. Внезапно он качнулся туда-сюда, и далеко отбросил отца, подобно тому, как яростный бык сбрасывает ярмо.
Мафарка неподвижно упал на скалы, сплющившись, как мокрое белье.
Тогда огромные оранжевые крылья шумно раскрылись, как двери храма, в огромном полукруге скал. Газурмах бросился вперед между лопнувшими челюстями клетки. Его могучие ноги топтали покрытые водорослями края огромного каменного основания; потом его грудь резко прорвала волнистый и переменчивый шелк моря. Большой всплеск пены обрызгал ему лицо, и он одним прыжком унесся в пространство.
Вдали, в заливе, блестящем от разноцветных отблесков, как громадный амфитеатр, битком набитый пышными зрителями, черные корабли, распятые и дрожащие на остриях скал, умирали во власти сонливых волн, машинально кусавших их ноги.
Когда Газурмах достиг Южного мыса, он увидел разбитый бриг, килем кверху; бриг еще хрипел подпрыгивая и треща; передние ноги его попали в его внутренности, и он напоминал оленя с разорванным животом. Он протягивал к заре угрожающие и бесполезные рога бушприта, стряхивая с боков утопающих, зеленоватых и кусающихся, как мухи; его хвост из пловучих снастей не мог больше прогнать этих мух. Некоторые утопающие цеплялись за спасательную сетку, и подводную часть руками, скорченными смертью.
Большой белый полет жалобных чаек, вертевшихся гибким венком на ленивых качелях, качаемых морем, темной кормилицей!.. кормилицей!
При перемене ветра трупы подняли зараз ноги и руки, столкнувшиеся чтоб зааплодировать.
И Газурмах подвигался среди этих зловещих аплодисментов. Вдруг ветры-жонглеры с безумными глазами бросились в вихрь светлых волос, карабкаясь с ловкостью обезьян к зениту, с луга на луг, как по желтым ступеням. Видно было, как они трясли разноцветные отблески и с радостными криками разворачивали их, строя радуги победы; и они высоко развалились опьяняясь светом среди суматохи серебряных облаков.
Море, шумное море вызывало королевскую толкотню чаш и ваз, в которых весело струилось вино зари. Ветры-жонглеры должно быть приручили солнце, фантастическую гремучую змею, которая свивала тяжелые кольца раскаленных углей на сверкающих кристаллах волн.
Пышной и мерной походкой скользило солнце среди волн пенящихся кружев, и его извивы, катясь в звучной прозрачности атмосферы над голубым морем к бесконечности, извлекали из вибрирующего металла воды изменчивую музыку, аккорды которой то шелковистые, то торопливые, то важные, то сонливые изнуряли чувство наслаждения и погружали душу в бездну счастья.
Тогда Газурмах стал издеваться над вероломным светилом, призывая его к послушанию:
– О, Солнце! Я иду к тебе, как повелитель, которого не может насытить владычество над миром! Я приказываю тебе провести меня к краю моря, туда, где оно углубляется между островов облаков и теряется, как река, в бесконечности!..
«Я хочу последовать за тобою, в твоем беге, чтобы пристать к огненным континентам, где ты, о, Солнце, мой раб, упьешься пламенем! Я хочу утолить, наконец, мою незапамятную жажду абсолютной силы и бессмертия!..
«О, ты можешь избавить меня от твоей презрительной улыбки, потому что я сильнейший… Я тот, кому удастся в один прекрасный день приковать тебя к высоким плоскогорьям Африки!.. Пока же, Солнце, склони свою голову передо мной, ты, которого я застал в тот момент, когда ты опустошало богатства разбитого сердца моего отца!.. Оставь эти слитки!.. На колени!.. Целуй мои ноги!.. Довольно!.. Встань!.. А теперь, Солнце, намажь мое тело раскаленным маслом, а потом ты должно будешь вулканизировать мои члены резиной для небесных битв.
«Что касается тебя, море, я презираю тебя, о, тяжелое массивное море с голубыми зазубринами твоих металлических волн, за которые цепляются и останавливаются корабли, как медленные колеса… Я охотно позабавлюсь, глядя, как ты всё дрожишь, когда буря хватает тебя и обрушивается на тебя, сжатая и массивная от яростной атаки!»
Когда Газурмах выкрикивал эти слова, в розовом тумане открылись легкие пространства лазури с ярко очерченными контурами, которые эластично, с долгим и очень нежным шепотом, меняли свою форму. Это были Ветровые Насмешницы, высвистывавшие свои насмешливые песенки:
