«О, как радостно родить тебя таким прекрасным и чистым от всех пороков зловредной самки, которые предрасполагают к дряхлости и смерти!.. Да, ты бессмертен! О, мой сын! О, герой без сна!.. Чтобы ты мог рассечь могущественное дыхание самума, как осетр поднимается по большим рекам против течения, я округлил твои грудные мускулы, как два щита из гиппопотамовой кожи. Они будут оказывать сопротивление давлению твоих легких, как две бронзовые двери сопротивляются ударам и толчкам возмутившейся толпы!.. И ничто не сможет их переступить!.. Твоя грудная кость настолько крепка, что будет лишь слабо вибрировать под ударами крупов и морд львов твоего сердца, ворочающегося между железными ребрами… Но не доверяй безмолвию моря и его летаргическому сну крокодила, блаженно погрузившегося в тине ущелий… Знай, что море внезапно проснется при твоем воздушном пролете и раз! ударом молниеносного хвоста оно, огромное, кинется в небо с открытыми челюстями!..
«Для того, чтобы ты мог сделать запасы еды в себе самом и не охотился за рыбами, я построил твой живот, в виде купола над обширными амбарами твоих внутренностей и многочисленными правильно расположенными проходами. И я закончил свое произведение тем, что сцепил в одну гибкую колонну твои позвонки!..»
Когда Мафарка произнес эти слова, то точно волна жизни пробежала с головы до ног гигантского новорожденного, задвигав его мускулами, которые выступили под грубой кожей. Газурмах сделал чувственное движение и его глаза метнули дикий взгляд к невидимой точке, туда за скалы.
Мафарка, ужаленный странной ревностью, обернулся. В полумраке между двумя рифами, он узнал большие темные глаза Колубби, блестевшие, как драгоценные камни. Она исподтишка выслеживала вылупливание Газурмаха.
Король почувствовал, что все внутри него закипело от нестерпимой злобы. И, взяв камень, он швырнул его в лицо женщины, но она ловко уклонилась и, отдаваясь волне, как качелям серебряного света, удалялась, плывя на боку и насмешливо распевая песенку:
– О, я прощаю тебе, Мафарка, то, что ты хотел раздавить камнями мать твоего сына!.. Это мой сын, ты ведь понимаешь это, раз его первый взгляд был брошен на меня. Я таяла от наслаждения под грубой лаской его глаз!.. Это также мой возлюбленный и я отдавалась всем его прихотям в этом первом взгляде!..
И она по-своему объяснила первое движение Газурмаха. Мафарка с ужасом и с отвращением увидел, что Колубби лежала на волнах, на спине, с запрокинутой головой, и ее щеки были судорожно искривлены и отражали пожар страсти. Ее порозовевшие ноздри трепетали, а грудь задыхалась! Только руки ее плыли, отбрасывая далеко отяжелевшие от наслаждения волны.
И пронзительным голосом, то горестным, то бархатным, как пение флейты в лесу, она опять начала:
– Да! Я вкусила божественную радость, которой издавна и всегда жаждала моя душа!.. Я видела того, кто одновременно и мой сын и мой любовник!.. Его первый жизненный жест я выпила, как пьют из самого вымени коровы, для того, чтобы навеки освежить душу!.. Я хочу облегчить от тяжести его силы! Я его мать и его любовница!.. Это также мой сын, как и твой!.. Мафарка! Мафарка!.. Поговорим о нашем сыне!..
– Замолчи, жадное животное!.. Что ты хочешь знать?.. О, ты не могла бы услышать меня твоими тонкими ушами, подобными бедным раковинам, оглушенными ужасным криком похоти… У твоего тела есть только голодные рты!.. Если я предложу тебе героическую идею, признайся, тебе захочется пососать ее, как сахарный тростник!..
Но Колубби не слушала его и Мафарка замолчал, видя что она плывет среди скал, лежа на боку и расталкивая воду томным движением ног.
В эластичной прозрачности волн она грациозно расстилала свое блистающее фосфорическим светом тело; ее стан был стройным стебелем цветка; это лицо, чудесно оттененное розовым светом, в распростертой листве ее шевелюры. Издалека, ее голос и, быть может, руки роняли, как листву, слова:
– Ты знаешь, что мои глаза близки к идеалу!.. Ты знаешь, что мои ласки порождают сладострастье в кусте нервов, как запах порождает воспоминание, как мрак питает горький вкус мести… Если ты убьешь меня, я возрожусь, буду возрождаться непрестанно в сердце твоего сына, как нечистый яд ужаса и любви!..
Эти слабые слова грубо ударили по лицу Мафарку.
Все закачалось вокруг него и закрыв глаза он почувствовал, что его ноги поднимаются выше головы; потом земля разверзлась и ускользнула из-под ног, как будто он после обеда накурился гашиша.
Когда Мафарка снова взял вожжи своей воли и сознания, его глаза, помимо его воли, плакали, и все внутри его дрожало от восхитительной горечи и нежности, потому что радость и страдание сжигали и леденили его жилы. Неподвижно, опустив усталые руки, смотрел он на сына, который тянулся вперед, с глазами, устремленными туда, на рифы, за которыми только что исчез силуэт Колубби.
Потрясающие завывания гиен заставили короля подскочить. Эти завывания, казалось, исходили из глубины Подземелий. Это был едкий и металлический, замогильный крик, как будто выходивший из-под земли.
