— Часть вторая статьи двести двадцать восьмой Уголовного Кодекса: «Незаконное изготовление, приобретение, перевозка, либо сбыт наркотических средств» — от двух до пяти лет, — снова проявил свои знания Грибок.
Серёгин уже не ведал, что и думать. Человек не может рассказывать то, чего никогда не знал. Грибок имеет некий секрет — это уж точно.
— А кем он раньше был? — осведомился Серёгин у Мирного, в то время, как Грибок от уголовного кодекса перешёл к цитированию юриста Кони.
— А я и не знаю, — пожал плечами Мирный. — Он вообще-то недавно у меня на участке появился — года не прошло…Я пытался добиться от него, кто он и откуда. А он что-то мычит и мычит — не поймёшь. То ли — «ку-ку», — участковый повертел указательным пальцем у виска.
— «Нет такого падшего, в котором был бы безвозвратно утерян человеческий образ», — выскочило из Грибка заумным тоном настоящего юриста.
Пётр Иванович только выкруглил глазки и думал о том, что надо бы показать этого субъекта Лисичкину.
Грибок вдруг замолк. Мирный сказал, что он сейчас выйдет из транса, но бомжик почему-то не вышел. Он продолжал лежать на полу, сучил ногами и дёргал руками, крякал, как какой-то дикий селезень, потревоженный охотником.
— Не везите меня в Верхние Лягуши! — прорвалось вдруг сквозь кряканье. — Нет, нет, не хочу, оставьте меня в покое… Что происходит… Кто вы такие?! Я не поеду в багажнике — это нарушение прав человека!.. Меня возили в Верхние Лягуши… Возили! — орал Грибок, явно превратившись в кого-то другого, чей словарный запас был в несколько раз больше, чем тот, какой был у стандартного Грибка.
Услыхав слова «Верхние Лягуши», Пётр Иванович лишь укрепился в своём желании показать его Лисичкину. Эта деревушка уже столько раз «засветилась»: и Шубин, и Грибок, и… Зайцев!
Между тем Грибок приходил в себя. Он опять затих, потом — сел, захлопал глазками и выплюнул свое типичное слово:
— Уух!
— Раскозлился! — встрял со своим замечанием лысый неформал.
— Ага, пробыковал! — подтвердил имеющий косицу.
— Цыц! — цыкнул на них Серёгин, а потом сказал Мирному: — Я его к себе, в райотдел отвезу. Там у нас гипнотизёр есть. Похоже, что этот твой Грибок под гипнозом, как и Шубин. А у нас «галдовальник» толковый — из Киева пригласили — может, расколет.
Серёгин чуть ли не сгрёб Грибка в охапку — так усердно он конвоировал бомжика из обезьянника в коридор. Под гыгыканье мандригалов, мол, «на зону отправляют козлика», бомж Грибок в наручниках покинул ОПОП и уселся на заднее сиденье «Самары» Серёгина.
В изолятор Грибка не приняли. Охранник по фамилии Белкин, критически осмотрев нового «постояльца», нашёл его непригодным к жизни в коллективе и позвонил в медпункт. Из медпункта притащился габаритный доктор Виталий Агафонович и тоже критически осмотрел издающего обезьяньи звуки Грибка.
— Его необходимо постричь и побрить: вшивый он. Весь изолятор от него запаршиветь может! — пробормотал доктор, завершив предварительный осмотр, и поставил Грибку диагноз: — Педикулёз!
Заклейменного диагнозом Грибка поволокли в медпункт, а Серёгин решил пока разыскать Лисичкина. «Врача-оккультиста» нигде не было. А потом оказалось, что Лисичкин написал настоящее заявление об уходе, ему успели выдать обходной лист и он уже отправился в «экспедицию».
— Эх! — уныло вздохнул Пётр Иванович, жалея об утерянном гипнотизёре, и поплёлся к себе в кабинет. Придётся, наверное, другого «оккультиста» вызывать, раз этот такой слабонервный…
Сидоров, слава богу, пришёл на работу. Он в гордом одиночестве сидел за компьютером и просматривал электронную почту. Своё опоздание он объяснил очень просто:
— Проспал…
А проспал вот, почему. Оказалось, что вчера Сидоров встретил своего друга — «вампиролова» Михаила Брузикова. «Донецкий Ван-Хельсинг» затащил Сидорова с собой на «потустороннюю» охоту. Сначала они, обвешанные биноклями, фотоаппаратами и чесноком, обутые в огромные валенки-бахилы, почти что, до полуночи болтались в балке, лазали там, в сугробах да под корягами. Вампиров не было, Сидоров замёрз. А вот его друг «Ван-Хельсинг» наоборот, был бодр и весел в своей сумасбродной уверенности в том, что вампиры обязательно найдутся. Сидоров бурчал и хотел идти домой, но Брузиков всё просил его остаться. И тут вдруг из-за сугроба выпростался некто живой.
— Я же говорил! — обрадовался «Ван-Хельсинг». — Они здесь водятся!
