Возможно, тогда он подумает о женитьбе. Теперь же он довольствовался тем, что заглядывался на красивых сеньор, проходивших по площади, на недоступную Глорию, сидевшую в окне своего особняка, и когда находил новеньких девочек вроде Ризолеты, то спал с ними.
Он улыбнулся, вспоминая вчерашнюю слегка косившую девчонку из Сержипе, ее изощренность в любви.
Сходить, что ли, к ней сегодня вечером? Она наверняка будет поджидать его в кабаре, но Насиб чувствовал себя усталым, на душе было невесело, он снова подумал о Синьязинье: много раз он стоял перед баром, наблюдая, как она пересекала площадь, как входила в церковь. В глазах его отражалось страстное желание завладеть собственностью фазендейро, запятнав его честь хотя бы мысленно, раз он не мог запятнать ее действиями и безумными поступками. Но он не знал слов, красивых, как стихи, у него не было волнистых кудрей и он не танцевал аргентинского танго в клубе «Прогресс». А если бы Насиб был таким, как Осмундо, то, возможно, именно он лежал бы сейчас в луже крови, с грудью, продырявленной пулями, рядом с обнаженной женщиной в черных чулках.
Насиб шел в сумерках, время от времени он отвечал на приветствия, но мысли его витали далеко. Грудь любовника, изрешеченная пулями, белая, насквозь простреленная грудь любовницы, — эта сцена стояла перед ним: два нагих трупа, лежащих рядом в луже крови, она в черных чулках с подвязками, а может быть, и без подвязок. Без подвязок ему казалось элегантнее, тонкие чулки, держащиеся на белых ногах без помощи чего бы то ни было. Красиво! Красиво и грустно. Насиб вздохнул, он уже не видел дантиста Осмундо рядом с Синьязиньей. Он видел себя: немного более худощавого и с меньшим, чем на самом деле, брюшком, он лежит мертвый рядом с женщиной! Красота! Его грудь прострелена. Он снова вздохнул. У Насиба было романтическое сердце, и страшные истории, которые он рассказывал, ничего не значили. Так же как и револьвер, который он носил за поясом, как любой житель Ильеуса в те времена. Этого требовали обычаи края… Он любил вкусно поесть, обожал хорошо наперченные блюда, любил выпить холодного пива, сыграть партию в гаман, до рассвета посидеть за покером, никогда, впрочем, не проигрывая помногу, так как деньги он сдавал в банк в надежде купить землю. Он менял наклейки у вин, чтобы заработать побольше, и осторожно приписывал несколько мильрейсов к счетам тех, кто платил помесячно. Ему нравилось ходить с друзьями в кабаре, заканчивать ночи в объятиях какой-нибудь Ризолеты и заводить мимолетные связи.
Все это, как и загорелые смуглянки, было ему по душе.
Любил он также поговорить, посмеяться.
Насиб оставил позади базар, где уже разбирали палатки и увозили товары, и прошел между железнодорожными постройками. У подножия холма Конкиста находился невольничий рынок. Так в свое время кто-то прозвал это место, где беженцы останавливались лагерем в ожидании, пока их наймут на какую-нибудь работу. Название пристало, и теперь никто не называл это место иначе. Здесь собирались бежавшие от засухи сертанежо, самые бедные из тех, что покинули свои дома и земли, откликнувшись на зов какао.
Фазендейро осматривали новое пополнение, похлопывая плеткой по сапогам. Сертанежо пользовались славой хороших работников.
Истощенные и изголодавшиеся мужчины и женщины ожидали. Вдалеке они видели базар, где продавали все что угодно, и надежда наполняла их сердца. Они сумели одолеть дороги, каатингу, справиться с голодом, со змеями, с эпидемиями и усталостью. Они достигли земли обетованной, им казалось, что нищете пришел конец. Прежде они слышали страшные истории об убийствах и насилиях, но знали и о том, что цены на Какао растут, что люди, прибывшие, как и они, из сертана истощенными до последней степени, теперь расхаживают в блестящих сапогах, держа в руках плетки с серебряными ручками, — хозяева какаовых плантаций.
Вдруг на базаре вспыхнула ссора, сбежался народ, в последних лучах солнца сверкнул нож, крики донеслись и до невольничьего рынка. Всякий раз базар кончался пьяной дракой. Оттуда, где стояли сертанежо, послышались мелодичные звуки гармоники, женский голос запел.
Полковник Мелк Таварес сделал знак игравшему на гармонике, тот перестал играть.
— Женат?
— Нет, сеньор.
— Хочешь с ними работать у меня? — Он указал на уже отобранных людей. Хороший музыкант никогда не помешает на фазенде. С ним праздники веселей… — Полковник самоуверенно засмеялся; про него говорили, что он, как никто, умеет выбирать работников. Его фазенды находились в Кашоэйре-до-Сул, и сейчас большие лодки уже дожидались его на реке у железнодорожного моста.
— А кто вам нужен? Агрегадо[51] или эмпрейтейро[52]?
— Все равно. У меня есть леса, которые нужно корчевать, так что нужны и эмпрейтейро.
Сертанежо предпочитали работать в качестве эмпрейтейро на разбивке новых какаовых плантаций, что давало им возможность зарабатывать деньги, которыми они могли свободно распоряжаться.
— Хорошо, сеньор.
Заметив Насиба, Мелк пошутил:
