Он не придавал значения тому, что для получения отдельной квартиры ему пришлось выписаться из родительской. Даша тогда всеми силами пыталась добиться, чтобы он остался прописанным по прежнему адресу, но еще и на это исполком не шел ни за что – и им пришлось выписаться вдвоем.
И вот теперь оказывалось, что Алексей не имеет на родительскую квартиру никаких прав, и как только он вывезет вещи, ее тут же опечатают.
Ему плевать было на метраж, на все, из-за чего эта огромная квартира на Патриарших была предметом чьего-то вожделения. Но дом, его дом! На всю жизнь Алексей запомнил холодную издевку в глазах чиновника, заявившего ему:
– Вы, товарищ дорогой, большие претензии предъявляете! Что значит – ваш дом? Квартира не ваша, а государственная, и никогда она вашей не была и не будет! Государство само решит, кому ее теперь предоставить.
– Да что ж ты ничего не делаешь, Алексей! – взывала Даша. – Пойди хоть к начальству своему, пусть они вмешаются! И писать надо, писать всюду, нельзя же так оставлять!
Но он уже понимал: бесполезно писать и ходить, потому что огромной государственной машине совершенно все равно, где стояла его детская кроватка. И он, со всей своей твердостью и душевной силой, все равно не сможет отстоять то, что принадлежит его душе, потому что на самом деле ему, Алексею Шеметову, не принадлежит в этой жизни ничего…
Даше тоже пришлось смириться. Но что-то переменилось в ней после этого – взгляд ее переменился, что ли? Она смотрела теперь на Алексея то ли сочувственно, то ли снисходительно. А он настолько ненавидел себя за собственное бессилие, такая ярость поднималась в нем, что ему было не до Дашиных взглядов.
Даша считала, что нужно продать библиотеку.
– Все равно же тебе тут половина книжек не нужна, – сказала она. – И архив еще этот… Куда все это складывать, можешь ты мне сказать? В нашу конуру?
Продавать он ничего не стал. Архив отдал в Географическое общество, а полки с книгами перевез к себе, заняв ими всю стену, на которой прежде висел ковер, и забив антресоли и кладовку.
Но ощущение того, что жизнь разрушается и ничего невозможно сохранить, – это ощущение его не покидало…
Это чувствовалось во всем, и больше всего в том, как безжалостно разрушалась его работа. Время начало меняться, а для геологических изысканий нужна была стабильность. Невозможно было в переменчивые, перестроечные времена вкладывать огромные деньги «в землю», без надежды на скорую отдачу.
Алексей видел, как приходит в упадок то, чему он посвятил годы и годы, без чего не мыслил своей жизни. И разве только своей! Иногда ему казалось, что вся Сибирь застыла в растерянности, не зная, к чему весь этот разор и развал. Решительные, ответственные люди, не боявшиеся ни бога, ни черта, не знали, что им делать со своими заводами, кораблями, стройками и гидростанциями – со всем тем, что считалось государственным, но до чего государству не было теперь никакого дела.
Бессилие одолевало его, мучительное бессилие в самом расцвете лет, и Алексей Шеметов метался по своей Сибири, не зная, к чему приложить душу.
Именно в таком настроении – бессилия и глухой тоски – вернулся он поздним осенним вечером в Москву. Он думал о том, что возвращается, наверное, с последнего своего выезда в поле; он не представлял, где и как будет работать дальше.
Только уже возле самого дома, на аллее у пруда, Алексей заставил себя отвлечься от этих мыслей. Как бы там ни было, а он приехал домой. Пусть это не совсем настоящий его дом, пусть он до сих пор не в силах смотреть, как чужие люди зажигают свет в родительских окнах. Но Даша ждет его, а это значит, что жизнь не совсем утратила устойчивость.
Даша пила кофе на кухне. Алексей, как всегда, вошел бесшумно и остановился в прихожей, впитывая в себя звуки и запахи дома. И уже здесь, не заходя в комнату, он почувствовал какую-то перемену…
– Ты, Алексей? – спросила Даша из кухни, услышав, как он снимает куртку и сапоги.
И услышав ее голос, он тут же понял, в чем дело! Она не ждала его. Не то чтобы он застал ее врасплох, нет. Но она не ждала его, ей был безразличен его приезд, и все у него внутри похолодело.
Он чувствовал это весь вечер – пока она накрывала на стол, спрашивала его о чем-то, включала телевизор. Этого невозможно было не почувствовать, но он все еще надеялся, что ошибся.
И только ночью, когда он придвинулся к ней в темноте и вдруг ощутил, как напряглось все ее тело, – Алексей спросил наконец:
– Что произошло, Даша, скажи мне.
Она помолчала, потом включила бра над кроватью и повернулась к нему.
– Я должна была сразу тебе сказать, Леша… Я больше не могу с тобой жить, я от тебя ухожу.
Он не знал, что сказать. И что вообще можно было сказать на это?
– К кому? – спросил он наконец.
Это вырвалось непроизвольно, и спросил он не потому, что когда-нибудь ревновал ее. У Алексея никогда не было повода подозревать Дашу в изменах, хотя она подолгу оставалась одна. Да он и не был ревнив, ему вообще было не до этого. Но он был уверен в том, что Даша не может уйти просто так, в одиночество, не такая она была женщина.
