Но говорить больше не было времени. Они уже стояли у самого подъезда, и неизменный «Мерседес» ожидал Шеметова. На мгновение Марина почувствовала, как недоумение шевельнулось в ней: да почему же они должны сейчас расстаться, почему не могут даже договорить? Но Алексей молчал, и она подавила в себе это неожиданное чувство.
– Я пойду, Алеша? – сказала она.
– Да, конечно, зачем ты спрашиваешь? – Марине показалось, что в его голосе мелькнуло раздражение – или горечь? – Указаний от меня ждешь? Спокойной ночи, Марина. Спасибо за компанию!
Когда она поднималась по лестнице, ей казалось, будто тревога идет вслед за нею.
Марина долго не могла уснуть этой ночью. Она старалась гнать от себя смутное, но все более тревожное чувство неправильности происходящего, возникшее у нее этим вечером. К тому же сегодняшний день разбередил в ней воспоминания детства, и это тоже не давало уснуть.
Сначала – спектакль, радость необъясненной жизни, которую он пробуждал. Потом – разговор с Алексеем о тайных силах…
Марина корила себя за то, что редко вспоминала в Москве о бабушке, погрузившись в собственные дела и тревоги. А ведь в детстве бабушке почти на равных с отцом принадлежала ее жизнь, и не было дня, когда Марина не чувствовала бы этого.
Она не могла бы сказать, что бабушка заменила ей мать. Была в облике этой высокой худощавой женщины какая-то внутренняя суровость, которая многих отпугивала от нее. Многих – но не Марину. Правда, любовь, которую она чувствовала к бабушке, не была такой доверчивой и безоглядной, как любовь к отцу, но и страха не было никакого.
А ведь именно страхом можно было назвать то чувство, которое испытывал к Надежде Игнатьевне весь поселок.
Никто уже и не помнил, когда она появилась здесь с грудной дочкой, да никто и не придал особенного значения появлению еще одной одинокой женщины. Поселок Калевала, как и многие другие поселки в Карелии, был населен ссыльными из самых разных мест и их потомками. Еще одна печальная судьба не вызвала ни удивления, ни даже сочувствия.
Но вскоре калевальские женщины почувствовали в этой пришелице, поселившейся в крайнем полуразвалившемся доме, что-то странное и пугающее. Первой это заметила соседка Евдокия, у которой Игнатьевна стала брать молоко для дочки.
Евдокия была говорлива и охотно делилась своими наблюдениями с женщинами у колодца.
– Ой, бабоньки, непростая она, еще какая непростая! – говорила она, округляя и без того круглые глаза.
– Да чего ж непростого-то? – удивлялись женщины. – Безмужняя она, вот и молчаливая такая. Легко ли одной с дитем, чему ей радоваться? А так-то что же – самостоятельная такая женщина, все сама сделает, и крышу вон даже починила. И чтоб мужиков чужих приваживать – тоже вроде не заметно за ней…
– Чего там – крышу! – махала рукой Евдокия. – Она, на мои глаза, не то еще умеет. Вон Машунька ее болела, так ведь даже к фельдшеру не носила ее, сама травами какими-то вылечила в три дня. А уж та какая плохая была, глазок даже не открывала, я ж видела… А мужики – на что ей мужики? Таким бабам и мужики-то не нужны, они сами по себе живут! И молока у ней нет, девчонку коровьим кормит…
– Ведьма она, что ли? – осторожно удивлялись женщины.
– А кто ее знает? Может, и ведьма… Хотя плохого-то вроде не делает никому, это ничего не скажу, – качала головой Евдокия.
Первые неясные догадки скоро сменились крепкой уверенностью в том, что Игнатьевна обладает какой-то особенной силой, от которой лучше держаться подальше. Убедилась в этом все та же Евдокия – да еще как убедилась!
Однажды летним вечером, когда Игнатьевна, как обычно, зашла к Евдокии после вечерней дойки за парным молоком, та встретила ее слезами.
– Случилось что, Авдотья? – спросила Игнатьевна – как-то мимоходом спросила, не выражая ни тревоги, ни сочувствия.
– Ой, Надя! – тут же запричитала Евдокия. – Мужик-то мой помирает ведь!
– Чего же это с ним? Вчера еще вроде видела его, здоровый был, – пожала плечами Надежда.
– Вчера – здоровый, а сегодня целый день лихоманка какая-то бьет, боюсь, не падучая ли!
– Какая же падучая, если целый день? – усмехнулась Игнатьевна. – Падучая приступами бывает.
– А что ж тогда? – перестала причитать Евдокия. – По всему на падучую похоже, и пена изо рта выступает…
– Так не скажу, – покачала головой Игнатьевна. – Поглядеть надо, что говорить впустую.
– Так погляди! – тут же предложила соседка. – Погляди, Надя, сделай милость! Куда его теперь везти, чего с ним делать?
Из горницы, где лежал Авдотьин муж, действительно трясущийся от какой-то странной лихорадки, Игнатьевна вышла через десять минут.
– Ну что? – Евдокия испуганно заглянула ей в лицо.
– Не знаю я… – задумчиво произнесла та. – Правду говорю, Авдотья, не знаю… И верно, необычная какая-то хворь.
– Ой, судьба моя горемычная! – тут же залилась Евдокия. – Ой, горе мое горькое! Помрет мужик, что делать буду?
– Перестань, Дуня, – поморщилась соседка. – От крика-то здоровья ведь не прибудет.
– Да от чего ж теперь его прибудет? – не унималась Евдокия. – Как его теперь лечить, ежели и понять нельзя, чего это с ним?!
