— Почему? Вас же не ругали. Андрей Бочарников в вашем последнем романе, угодив в больницу, ухитряется созвать производственное совещание. Этот эпизод очень волнует. Тут, наверное, все зависит от того, как написано... А критики что ж? Критики тоже бывают разные. Наверное, как и писатели...
— Очевидно, — уважительно сказал Юлий Акимович. И поинтересовался: — Какие же у вас нелады с Шумковым?
Сергей Тимофеевич принялся объяснять, постепенно все больше распаляясь, вычерчивая на песке план коксовой батареи, схему хода коксовыталкивателя. Ему было приятно, что Юлий Акимович внимательно слушает и близко к сердцу принимает его заботы.
— Вот как получается, — уже вовсю разволновался Сергей Тимофеевич. — Нет у меня веры в Шумкова. Пока я тут прохлаждаюсь, и он, чувствую, палец о палец не ударит.
— Все вами рассказанное, Сергей Тимофеевич, в общем-то, довольно интересно. Готовый конфликт, не выдуманный, жизненный. Вполне может лечь в основу книги.
— Вам, Юлий Акимович, видней что это, — заговорил Сергей Тимофеевич. — Между прочим, этот конфликт очень просто решается: приказ директора — и все. У меня с Шумковым конфликт, претензии к его нутру. Конечно, ребята правильно рассуждали, что Шумков не сможет решить такое дело самостоятельно, и советовали идти к Пал Палычу. Но какую позицию займет начальник цеха? Будет ли союзником? Это имеет немаловажное значение при рассмотрении вопроса на высшем уровне. Все же слово руководителя цеха в такой ситуации, пожалуй, наиболее веско. Был бы прежний начальник цеха — Николай Петрович Сивоконь. Вот уж умница! Откомандировали на металлургический комбинат в Бхилаи помогать индусам. На его место как раз и прислали Шумкова — разжалованного директора одного из коксохимических заводов. Казалось, вон какие были у человека горизонты! Должен понимать: не мне оно нужно — всем. А посмотришь — совсем бескрылый.
— Потому и сняли, и понизили в должности, — уверенно проговорил Юлий Акимович. — Реформа в промышленности еще и тем хороша, дорогой Сергей Тимофеевич, что расчищает путь толковым, деловым людям, настоящим командирам производства.
К ним быстро приближалась та девчушка, которую Сергей Тимофеевич видел с Юлием Акимовичем. Еще издали, помахивая какой-то бумажкой, закричала:
— Ура, папка! Варшава откликнулась! — Подошла, поздоровалась с Сергеем Тимофеевичем, отдала отцу телеграмму, присела рядом с ним — возбужденная, радостная, — Наконец-то актерка едет, пап. Теперь уж повидаюсь перед отъездом.
— Да, Марфинька, — закивал Юлий Акимович, — отгастролировала мамка. Денька через три-четыре будем встречать.
— Почему так долго? надула губки Марфинька. — Хочу, чтобы сейчас приехала.
— Она ведь домой еще должна наведаться, — поглаживая золотистую головку дочери, увещевал ее Юлий Акимович, — Но теперь-то ждать уже осталось совсем мало. Иди купайся. В Сибири такой благодати нет. Иди, доченька.
Марфинька подхватилась, выскользнула из сарафанчика, побежала к морю.
— На Самотлор улетает, — пояснил Юлий Акимович. — Десяток дней выдалось свободных — ко мне примчалась. — И, улыбнувшись каким-то своим мыслям, продолжал: — Знаете, в пятнадцать лет к ней, бывало, и на козе не подъедешь — сдержанная, строгая. А в двадцать — опять возвратилась какая-то детскость: с куклами носится, ластится, капризничает. И это без пяти минут журналист. На третий курс перешла.
— Я думал, что только наша студентка такая, — засмеялся Сергей Тимофеевич.
Со стороны моря донесся Марфинькин голос:
— Папка, давай ко мне-е!
Юлий Акимович помахал дочери рукой, молодо поднялся совсем седой, но еще крепкий, стройный. Даже глубокий шрам на боку зарубцевавшейся давнишней раны, — в годы войны Юлий Акимович был фронтовым корреспондентом «Красной Звезды», — не обезображивал красивого торса. У самой воды его остановил лысый толстячок, с к а кой-то извиняющейся, заискивающей улыбкой начал было что-то говорить, но Юлий Акимович прервал его:
— Послушайте, это наконец оскорбительно. Как вы можете надеяться на то, что я подпишу письмо, буду защищать злобствующего отщепенца?!
Толстячок заговорил о незаурядном литературном даровании своего протеже, о том, что к таким людям надо бы относиться бережней.
— Мера таланта прежде всего, ответственность, сказал Юлий Акимович. А сущность таких «господ», как ваш подопечный, мне хорошо известна. Обычно они кончают откровенным предательством.
Юлий Акимович резко повернулся, вошел в море. Он плыл по старинке — саженками, сильно выбрасывая руки, похлопывая валы мертвой зыби большими, тяжелыми ладонями.
Нельзя сказать, что в своих детях Пыжовы подавляли проявления самостоятельности. Отношения в семье строились на доверительной родственной теплоте, уважении, взаимопонимании. Конечно, осуществлялся и контроль со стороны старших.
