Так он открыл заседание парткома и сразу же предоставил слово директору завода. Информация Чугурина заняла не очень много времени. Ему удалось объективно обрисовать производственно-техническую обстановку, сложившуюся на заводе, которая, конечно же, в определенной мере обусловила перебои в работе. Сказал не только о новой углефабрике, простоявшей из-за разных поломок двести тридцать часов, не только о том, что вступила в строй пятая батарея, а тракт углеподготовки остался прежним. Напомнил и о внутрицеховых простоях машин и механизмов, проработавших уже десять лет без ремонта, о том, что надо их тщательно осмотреть, составить оперативный график необходимых ремонтов, не останавливая производство. Но главное внимание уделил анализу психико-морального состояния коллектива.
— Уж здесь нам кивать не на кого, — говорил он. — На новые объекты пришли люди отовсюду, влились в нашу, уже сложившуюся семью, и мы не смогли сразу же зарядить их своим оптимизмом, передать им свою настойчивость, свое понимание рабочей чести, а также гордость.коллектива, еще не знавшего поражений. Очевидно, мы понадеялись на то, что это произойдет само собой. А в жизни, оказывается, так не бывает. Сразу же начались нарушения технологического режима, трудовой дисциплины. Двадцать пять прогульщиков! Некоторые прогуляли по нескольку дней. Представьте себе, сколько украдено рабочих часов! Сколько нервотрепки с подменами, заменами! Как пострадало дело!.. Мы привыкли к победам и не устояли, столкнувшись с трудностями, растерялись, едва обозначилась угроза не выполнить план, поддались панике. Вместо того чтобы сжаться в единый кулак, напрячь все свои силы в труде, одновременно оказывая облагораживающее влияние на вновь прибывших, мы даже позволили себя развратить.
Чугурин уловил шумок, прокатившийся по залу.
— Обидно, да? — спросил, — А это — правда, товарищи. Горькая правда. Вот старожил наш, до последнего времени уважаемый всеми Яков Леонтьевич Найда, является на смену пьяным, мастер товарищ Гуля со спокойной совестью допускает его к работе, и тот на восемь часов выводит из строя коксовыталкиватель. А теперь подсчитайте: час простоя — триста шестьдесят тонн кокса, умножьте на восемь. Из-за преступной безответственности и халатности потеряно около трех тысяч тонн продукции... Сплошь и рядом нарушается технологическая дисциплина. С начала года по вине машинистов загрузочных вагонов уже было шестьдесят девять забуриваний печей.
— Безобразие! — раздалось из зала.
— Вот я и говорю — какие же мы коммунисты, если не наведем порядок в собственном доме, — продолжал Чугурин. — Дирекция уже позаботилась об усилении контроля за строгим соблюдением технологического режима. Будем жестоко наказывать тех, кто отступает от технологических норм, нарушает производственные инструкции. Ну и, конечно, не дадим спуску всякого рода разгильдяям. Добросовестные труженики не должны страдать из-за тех, кому не дорога рабочая честь и честь завода. И мы обязаны вернуть себе добрую славу коллектива, способного решать сложные народнохозяйственные задачи.
Сергей Тимофеевич увидел, как дрожит лист бумаги в руке Чугурина, наклонился к председателю завкома профсоюза Гасию:
— Что с ним, Максимович? легонько качнул головой в сторону Чугурина.
— Загнал себя, в ответ шепнул Гасий.
Чугурин, видимо, хотел еще что-то сказать, но не смог — или спазм, или чрезмерное волнение не позволили ему это сделать. Он сел, прикрывшись папкой, сунул под язык таблетку валидола и тогда уже откинулся к спинке стула. Гольцев понимающе посмотрел на него, поднялся:
— Товарищи, вопросы к Павлу Павловичу прошу подавать записками.
А волнение Чугурина передалось сидящим в зале. Послышались голоса, требующие, чтобы дал объяснение. Шумков, чтоб рассказал, как дальше думают жить коксовики, из-за которых недополучают сырье химические цехи.
— Вас народ хочет послушать. Ипполит Федорович, — сказал Гольцев. — Пожалуйста, —
