Чугурин склонился к Пыжову, потихоньку спросил, почему Шумков отверг их предложение.
— Вы же знаете, Пал Палыч, все начинается с отношения к делу, — проронил Сергей Тимофеевич. Его голос прозвучал во время образовавшейся паузы, и в наступившей тишине многие, не зная вопроса директора, услышали ответ Пыжова. Сергей Тимофеевич понял это по тому вниманию, которое они привлекали к себе, взглянул на Гольцева: — Можно, Константин Александрович, и мне пару слов сказать?
По залу прошло оживление, каким обычно встречают человека, которого знают как прямого и принципиального бойца. Пока он шел к трибуне, установилась уважительная тишина, лишь редактор заводской многотиражки Арсений Фомич Слипко, являющийся вот уже десять лет бессменным членом парткома, шелестел страницами своего большого, не репортерского вида блокнота.
— Да, товарищи, начал Сергей Тимофеевич, — все начинается с отношения к делу... Когда-то, в конце двадцатых годов, выходила книга Катаева... Нс Валентина Катаева, а другого, однофамильца. Называлась «Сердце». Попалась мне эта повесть, когда готовился вступать в комсомол, где-то в середине тридцатых годов. Я и сейчас помню, как она меня взволновала. Писатель рассказал о коммунисте-бойце, который , становится председателем рабочего кооператива. И вот тут, в гуще забот, связанных с ширпотребом, лавками, ларьками, поставками и заказами, он обнаруживает вдохновенный талант делового человека, способного страдать за порученное дело, глубоко, даже поэтично, размышлять об ответственности за это дело.
Мы с нами удивительно терпеливые люди: готовы войти в любое положение, понять любое обстоятельство. Но сколько же можно? Несколько лет подряд говорим: необходимо обеспечить цехи газводой. Однако и сегодня это остается разговором. Много толковали о том, что надо убрать пивной ларек возле Дворца культуры. По что совсем пустяковое дело никак не осилим.
Я не ставлю под сомнение логичность оправданий. Я просто думаю, что деловой человек ищет возможности для освоения нового, а не оправдания для его задержки.
Обстоятельства бывают разные, что уж говорить. Вот и у нас сейчас сложная обстановка. По ведь всякому делу всегда что-то да и противостоит: море штормит, а корабли плывут; ТЭЦ мало дает пара, а сульфатчики перевыполняют взятые обязательства. И между прочим, мастерство капитана и аппаратчика проверяется как раз в трудных условиях. Почему же мы так терпимы и легковерны но отношению к нашим деловым людям, когда они нам жалостливо, а иногда самоуверенно объясняют: нельзя! Нельзя изменить серийность, доказывает товарищ Шумков только потому, что до этого через одну камеры не брали. Нельзя обойтись без сверхнормативных простоев вагонов и пульманов, плачутся товарищи из желдорцеха, и завод платит большие штрафы. Нельзя достать такого барахла, как щетки двересъемника, клянутся снабженцы, и мы не только загазовываем воздух, но и теряем прибыли. Нельзя, чтобы столовые подстраивались под рабочих, утверждают нарнитовцы. Нельзя, мол, обеспечить горячими завтраками на рабочих местах, и многое, многое еще нельзя!
— Правильно, Тимофеич. Крой! О совести люди забыли!
— Вот это разговор но существу!
Гольцев предостерегающе поднял руку, успокаивая не в меру темпераментных слушателей, а Сергей Тимофеевич шутливо сказал:
— Не мешайте, братцы, я и сам собьюсь. Но тут же посерьезнел: — В Уставе нашей партии сказано, что каждый коммунист должен добросовестно выполнять свои обязанности и партийные поручения. Если коммунист заботится не о своих выгодах, а о престиже и чести родного предприятия, о праве каждого человека на жизнь красивую и устроенную, он обязательно будет честно относиться к порученному делу. Ведь наша жизнь зависит от нас самих. Вот и давайте браться за дело — каждый на своем рабочем месте. Тогда будет ощутим общий результат. Тогда мы сможем в короткий срок преодолеть отставание, вернуть долг стране и уже никогда не знать такого позора.
Сергей Тимофеевич обернулся к Марьенко:
— А ты, Афанасий, не обижайся на Ивана Толмачева. Может быть, по молодости и дерзковато говорил, но правильно. От тебя никто и не ждет решения технических проблем, на это есть инженеры, можно их привлечь, если в чем сам не разберешься. Мы лишь хотим от тебя принципиального, партийного отношения ко всему, что происходит в цехе... И кончай с проведением заседаний партбюро у Шумкова. Переходи в красный уголок. У себя в кабинете Ипполит Федорович — начальник, и ведет себя, как хозяин: то ему распорядиться нужно, то позвонить, то ответить на звонок... Никакого порядка. А в красном уголке он — просто член бюро, а ты секретарь, Улавливаешь? Кажется, незначительная деталь, а существенная.
Марьенко за все время так и не поднял головы — сутулился за столом, поводил плечами, будто им тесно в добротном, ладно сидящем на нем пиджаке. И его буйные кудри, только на висках слегка побитые сединой, свисали на лоб.
— Да, непривычно, как верно отметил Константин Александрович, пасти задних, — в завершении сказал Сергей Тимофеевич, — И стыдно, товарищи. Стыдно...
