Зато Дмитрию Саввичу полегче — ухоженный, присмотренный, хоть и скудно, а все же накормлен свеженьким с жару, с пылу. В больнице знает лишь свой прием, своих больных. Не надо заниматься хозяйственными делами, как прежде. Правда, не отказывает новому главврачу в совете, подсказке. Надоумит, каким образом «выбить» уголь, куда обратиться за шифером, где бельем для больницы разжиться. Сейчас ведь так: все «выбивать», «выколачивать», «вырывать», начиная с медикаментов и кончая фуражом для больничного старого мерина. Такое время. А она ничего, Надежда Порфирьевна, — бойкая. Видно, из комсомолок тридцатых годов. Небольшая собой, в светлых кудряшках, миловидная, женственная, но палец в рот не клади. Решительная особа. Уже член партии, как врач — знающая. А в хозяйствовании поднатореет, осмотрится — и с успехом будет справляться сама. Такой даже как-то приятно помогать. Схватывает мысль на лету и уже достанет, что надо. Пробивная. Вот и сейчас умчалась. Сделала утренний обход, просмотрела температурные листки тяжелобольных, кое-что заменила в назначениях и подалась в райисполком.
Дмитрий Саввич курил в ординаторской, устало склонившись над столом. Мысли еще были там, в операционной, возле мальчишки, которому взрывателем выбило глаза и оторвало пальцы рук. «Доктор, не дайте ему умереть! — под дверью кричала мать. — Последняя моя радость сиротская!» А у него отдалось сердечной болью. «Вадик...» С ужасом смотрел на мелко иссеченное, опаленное взрывом, опухшее мальчишеское лицо с пустыми кровоточащими глазницами, на раздробленные косточки пальцев — невыносимо белые в кровавом месиве... Оперировал словно во сне, казалось, непослушными руками. Но они сами знали, что и как делать, — натренированные руки хирурга. Только были особо осторожными, чуткими...
Теперь присасывался к вздрагивающей цигарке, жадно хватал махорочный дым. Будет мальчишка жить. Будет. Но принесет ли радость бедной матери? Двенадцать лет — и уже инвалид. Вся жизнь — в темноте. Какие же это сволочи — фашисты! Уже ушли, откатились, а оставили после себя затаившуюся смерть. Третий случай в районе. И все — дети. Двое погибли... Помнит Дмитрий Саввич — приезжали саперы с миноискателями сразу же после освобождения. Работали больше месяца, пока не легла зима. Прошли наиболее вероятные направления и места укладки минных полей, заграждений. Много нашли этой дряни. Но ведь не прослушаешь каждый сантиметр земли. Не определишь, где лежат неразорвавшаяся авиабомба, снаряд, граната, запал, чтобы вовремя убрать их. Несколько раз выступал по местной радиотрансляционной сети военком, призывал родителей объяснить детям, какая им грозит опасность. Бывал в школах... Теперь сошел снег и появилась первая жертва. Сколько их еще будет?
Невеселые мысли Дмитрия Саввича прервала заглянувшая в ординаторскую Гуровна.
— Там вас Кондрат Юдин пытает.
— Меня?.. — Дмитрий Саввич чувствовал себя утомленным, разбитым. Знал, что еще не время начинать амбулаторный прием. Хотелось побыть одному. С надеждой спросил: Может быть, ему главврач нужен, а он по старой памяти...
Гуровне не стоило большого труда понять состояние Дмитрия Саввича. Сколько лет работает с ним рядом! Малейшее движение души улавливает.
— Пытает-то вас. Да я его отошью, — заговорила она. — Вам после операции отдохнуть надобно. А тому баламуту все одно. Вон разгуливает во дворе. Позже придет, коли нужны.
— Нет, зачем же. Я сейчас... сейчас выйду.
— «А то глядите, мне с ним поладить...
— Нет-нет. Зачем человека зря гонять. И я пройдусь, подышу. Что-то давит грудь.
Апрельская свежесть взбодрила Дмитрия Саввича. Он кивнул Кондрату, с достоинством приподнявшему свой ветхий картузишко, проговорил:
— Весна... — Огляделся по сторонам, продекламировал с чувством:
— Стало быть, такая стихия природы, — многозначительно изрек Кондрат. И к Дмитрию Саввичу: — То я благодарствие тебе хочу сказать. Выручил мою старуху, ослабонил от тех клятых земляных работ, как хрицы на ров гоняли.
— Когда то было. — Дмитрий Саввич медленно двинулся по аллее больничного сада, приглашая пройтись Кондрата. — Да и не стоит благодарности.
— Не-е, не кажи. За Кондратом никогда не пропадет... То ж меня Маржел надоумил. Хай, мол, идет Ульяна до Дмитрия Саввича. До самога. А ты, значит, и прописал хворь, какую она вовсе и не знает за собой.
Дмитрий Саввич улыбнулся, повторил:
— Не стоит благодарности.
— А хрицы б унюхали?! Ого!.. «Не стоит». Очень даже стоит, поскольку смертельное это дело.
— Определенный риск, конечно, был, — согласился Дмитрий Саввич, вспомнив, как много выдавал справок о болезни. «Но ведь не затем же пришел Кондрат, чтобы высказать столь запоздалую благодарность», — подумал в следующее мгновение. И услышал:
— Выходит, хрицев не боялся. А чего ж ты, звиняй меня, старога, своих боишься?
Дмитрий Саввич внезапно остановился, будто с ходу уперся в невидимую преграду. Он понял, о чем говорит Кондрат, на что намекает. Лицо его болезненно передернулось. А Кондрат продолжал:
