— Може, и так, — не совсем охотно согласилась Гуровна. — Вон Дмитрия Саввича уж как гнули беды! И заарестовали, и с должности сместили... Нас же Фролка в трохвейных числит.
— Одинцов, что ли?
— Та он же, он.
— А почему так неуважительно? Секретарь ведь.
— Какой он мне секлетарь? Фролка и есть, анафема на его голову. Такое сотворить с Дмитрием Саввичем!.. «Ты, — кажет, — скомплементировал себя. — Гуровна даже в своем произношении еле выговаривала трудное для нее слово, — Тебе, — кажет, — нет никакого доверия». Так-то, милок. Что пережил — одной мне ведомо, потому как и от жинки ховал свою боль.
Громов решительно направился к входу.
— Где он ведет прием?
— Зажди. Отгул у него опосля ночного дежурства, — объяснила Гуровна. — К исходу дня будет. Поехали всей семьей в Углегорск проведать сыночка. Захоронен он там.
Громов печально закивал.
— Вот как оно обернулось, — вздохнула Гуровна. И обеспокоенно взглянула на Громова. — Своего-то нашел? Димку?
— Ищу.
— Слухай, милок, — разволновалась Гуровна........ Перед тем, как Глашеньке погибнуть, Мотька ее видела. В байрачек, кажет, за сушняком выбралась, глядь, Глафира поспешает. Оттудова к своей смерти шла. Знать, в той стороне и шукать надо.
— Спасибо, Гуровна. Попытаю счастья.
— Попытай, попытай, милок. И фамилия у него, может статься, вовсе не Громов, а Кириченко. Запомни то.
— Помню, Гуровна.
— Наша Надежда Порфирьевна — главная. — шепнула ему Гуровна, указав взглядом на торопливо приближающуюся молодую женщину. — Бе-е-довая молодица.
А та, поравнявшись с ними, поздоровалась, взглянула на машину, перевела взгляд на Гуровну.
— Одинцов приехал?
— Нет-нет, — поспешила ответить Гуровна.
Каблучки Надежды Порфирьевны дробно застучали по ступенькам крыльца.
— Кабинет главврача там же, где и был? — после некоторого колебания спросил Громов.
— Там милок. Там. К Надежде Порфирьевне зайти хочешь?
— На минутку.
Главврач произвела на Громова хорошее впечатление — откровенная, прямая в суждениях. «Недоразумением» назвала Одинцова. И взволнованно продолжала:
— Отстранил от руководства больницей опытнейшего врача и организатора медицинского дела Дуброва, у которого мне еще учиться и учиться. Причина — оставался в оккупации. Я здесь недавно, а, между прочим, и до меня дошли слухи, будто Дмитрий Саввич руководил подпольем. Не знаю, насколько это верно...
— Абсолютно верно, — подтвердил Громов.
Нисколько не смущаясь, она и ему сказала то, — о чем подумала:
— Тогда я отказываюсь вас понимать.
Он не стал объяснять, что менее всего повинен в случившемся, что только прибыл после долгого отсутствия. Лишь заверил:
— Теперь все станет на свои места.
Уже потом, по пути на кирпичный завод, устыдился вот такой самоуверенности. Вышло так, будто от него зависит: быть ли порядку, торжествовать ли справедливости. Но тут же подумал: «А что? Разве тебе безразлично происходящее в районе, которому отдано столько лет жизни? Разве ты сможешь остаться в стороне?» Еще не зная, что именно предпримет, Громов уже почувствовал волнение, охватывающее его перед тем, как принять какое-то неожиданное для себя решение.
Давно Громов не ездил верхом. Отвык. Устал гораздо больше, чем мог ожидать. Понимал: усталость гнетет еще и потому, что ничего не дала поездка. Из-за бездорожья, распутицы побывал лишь на ближайших хуторах. Справки наводил в сельсоветах, правлениях колхозов... Безрезультатно.
С утра Громов в пути. Уже и конь с ног сбился, спотыкается. Жалея его, Громов не гонит, не подстегивает, старается держаться целины, где почва, скрепленная корнями трав, потверже. А местность такая, что и в сушь не очень разгонишься: взгорки, глубокие овраги, крутые спуски и подъемы... Сейчас проселки развезло, по низам еще лежит ноздреватый, грязный снег, питающий мутные ручьи. Сыро. Серо. Ветрено. В степи — ни души. Нахохлившись, покачивается Громов в седле. Думает. Переваривает услышанное, увиденное. Впечатлений — короб. За Маркела очень рад. Работает бригадиром каменщиков. Спустился со строительных лесов, кинулся навстречу, обнялись. Расцеловались... Крепкий человечище. Ни слова о пережитом.
Для него важнее другое: «Строим, Артем Иванович! Ты гляди — строим!..» Надо слышать этот ликующий голос, чтобы понять радость труженика, наконец дорвавшегося до любимого дела. Жаль, не удалось поговорить как следует — спешка, сверхурочное задание подвалило. Заторопился Маркел. Успел лишь сказать, что не смог выполнить свое обещание, сложившиеся Обстоятельства не позволили заняться розыском Димки. Условились встретиться сегодня. На ужин пригласил Маркел...
