Чавкает мочажина под копытами, тяжело идет конь. Временами Громов спешивается, ведет его на поводу, чтобы и ему дать облегчение, и самому согреться. А мысли снова и снова возвращаются к передуманному. Вчерашнюю ночь он провел у Дмитрия Саввича. Уединившись, допоздна засиделись, попивая уже остывший чай. Дмитрий Саввич тоже не жаловался, не рассказывал о свалившихся на него бедах, о том, что пришлось перенести, отстаивая доброе имя Маркела. Он говорил о том, что его, интеллигента, наиболее потрясло: «Я читал Ленина, воспоминания о нем сподвижников. Его нельзя упрекнуть в мягкотелости. Он был беспощаден к идейным противникам, к врагам революции. И тем не менее, никто не скажет, что он позволял себе оскорблять их человеческое достоинство. Про-тив-ников! Представляете, Артем Иванович?! Впрочем, вам. это и без меня известно. Почему же встречаются еще такие ответственные работники, которые считают возможным унижать меня, советского человека?!
Что ж, он, Громов, не мог не согласиться с Дмитрием Саввичем. В памяти всплыло: «Цели не хочешь быть оскорбленным, не оскорбляй сам». В свое время этот урок преподал ему Тимофей Пыжов. С тех пор, даже в гневе, не забывает это предостережение. А правда такова, что когда-то у него, Громова, тоже прорывались этакие начальственные интонации, если не сказать большего.
Вспомнив Тимофея, Громов невольно подумал: «Где он теперь? Уцелел?..» И тут же пришла мысль о том, что как бы ни было, что бы ни случилось, этот человек не исчезнет из его жизни, как исчезли многие, не оставившие после себя никакого следа...
Возвращался Громов в Крутой Яр, уже зная, что на первом же заседании бюро областного комитета выскажет свои соображения о стиле работы Заболотного. А в отношении Одинцова так и не пришел ни к какому заключению. Окончательное мнение не сложилось. Может быть, потому что осторожнее стал в оценке людей. Когда-то у него, Громова, было более чем определенное мнение об Одинцове. Нынче узнал, что он возглавляет райком, и первая реакция оказалась той, прежней. Именно невольная предвзятость заставила Громова не торопиться с выводами. Ему хотелось быть объективным. «Человек склонен к совершенствованию, — рассуждал он. — Прошло столько времени. Очевидно, и Одинцов изменился». Как-то отступило на второй план услышанное о нем, перебилось мыслью, казавшейся более важной: «Тебе трудно быть беспристрастным, — говорил себе Громов, — Ты охотно выслушаешь и небылицы об Одинцове. Так что погоди судить его судом своей совести».
Пожалуй, с его стороны такое решение было наиболее благоразумным. Чтобы сказать что-то определенное, надо вникнуть в дела. А таких полномочий Громов не имел.
Вечерело, когда Громов, наконец, с облегчением передал повод конюху, и покачиваясь на затекших ногах, вошел к Игнату Шеховцову.
— Докладываю, Прохорович.., — начал от порога и осекся. Перед ним был совсем не тот Игнат, с которым расстался утром — добродушным и хитроватым, сумевшим за шуткой скрыть свое беспокойство: «Запалишь коня — на глаза не кажись». Теперь он чертом зыркнул и отвел взгляд. — В чем дело? — обеспокоился Громов. — Что стряслось?
Игнат махнул рукой, хмуро проронил:
— Бее правильно... — И не сдержался: — А чего еще от него ждать? Я же казал: дай дураку власть!..
— Ты можешь объяснить толком?
— Да что объяснять?! То ж как Федор промчался по улицам, Митрошка Грудский засек — председатель сельсовета. Ну и донес: «У Шеховцова танка спрятана». А Одинцов сразу лапу наложил. Увел. Такое добро — на переплавку! — Игнат с досады плюнул. — Вот тебе «и отсеялись, и соседям помогли».
Громов взволнованно заходил по комнате, остановился перед Игнатом.
— Почему отдал? Надо было доказать...
— Кому доказывать?! Партбилет класть?! — взвинтился Игнат. — Ежели вам, в верхах, все равно, что здесь творится, так хай оно пропадет все пропадом!
Громов рванул телефонную трубку с аппарата, попросил дать ему Одинцова. Услышал женский голос: «Райком».
— Мне самого, пожалуйста.
На другом конце провода осведомились: «А кто спрашивает? По какому вопросу?»
— Во-во, — прислушавшись, зло вставил Игнат. — Эта свиристелка допрос сымет и решит: допускать тебя пред его ясны очи или не допускать.
Громов знаками попросил Игната не мешать разговору.
— Послушайте, девушка, а если я назовусь работником обкома? Что-что? Хулиганство? Почему же?.. Ах да, из области звонят по прямому. Извините, я вас не хотел обидеть. Понимаю. Такая установка Фрола Яковлевича. Еще раз извините. Значит, он у себя. Спасибо.
— Ну? — Игнат выжидающе смотрел на Громова. — Что?
— Не знаю, Прохорович, — звякнув ключами от машины, отозвался Громов. — Съезжу. Попытаюсь помочь.
* * *
Нельзя сказать, чтобы поездка в райком, предстоящая встреча с Одинцовым не волновали Громова, Он рад был уже тому, что имел время справиться с негодованием, вызванным столь странными, если не сказать большего, действиями Одинцова. Под горячую руку чего не натворишь! Теперь хоть возмущение улеглось, можно поговорить пусть и не совсем спокойно, но по крайней мере с достоинством.
