— Извините, не по уставу докладываю — башка трещит, — глухо заговорил. — Старшина Пыжов приступил к исполнению своих служебных обязанностей. Придется постоять, пока давление нагоним. Тогда уж довезем.
...К Днепру Тимофей не доехал. В Чаплино его ждал приказ отбыть в распоряжение отдела кадров железной дороги.
По пути к новому месту службы Фролу Одинцову удалось отпроситься на сутки и навестить родные края. Уже смеркалось, когда за его спиной осталась Ясногоровка. Сокращая расстояние, Одинцов пересек пустынный Бахмутский шлях, двинулся по прямой, продираясь через бурьяны, минуя мрачно чернеющие в темени байрачки. Вышел он к кучугурам, испуганно отпрянул, едва не натолкнувшись на крест, показавшийся ему бог весть чем. Но ведь он-то знает, что кладбище совсем в другом месте. Скорее из любопытства подсветил зажигалкой, прочел:
«Смотри ты! — подумал. — Такие тихие, незаметные были, а вот тебе на...»
Одинцов пошел дальше, спустился в яр, миновал крайние хаты. Он нисколько не сомневался в том, что жена с сынишкой эвакуировались. Возвратиться, конечно, они еще не могли. Но, увидев в темноте знакомый силуэт крыши, просматривающейся за пирамидальными тополями, невольно ускорил шаг. Из окна, очевидно занавешенного, просвечивала узкая полоска тусклого света.
«Неужто заняли?» — обеспокоился Одинцов. Он заспешил к крыльцу, принялся тарабанить в запертую дверь. Из-за нее послышалось скованное страхом:
— Кто там?
Одинцов узнал голос, но еще не веря в то, что откликнулась жена, взволнованно спросил:
— Лиза?..
Потом стоял на пороге — высокий, похудевший, с подвязанной рукой. На груди поблескивала медаль «За боевые заслуги». Справа к гимнастерке узенькая полоска желтой материи пришита — знак тяжелого ранения. Стоял и смотрел на нее, уже подготовившуюся ко сну — такую домашнюю, такую желанную...
— Фролушка! — охнула, подавшись к нему, шагнувшему ей навстречу, припала к груди. — Пришел... Вернулся...
А он, задохнувшись, оглаживал полузабытое тело и не видел испуга, промелькнувшего на ее лице, не заметил растерянности. Когда минуту спустя заглянул ей в глаза, они уже были полны слез.
— Руку-то, руку...
Фрол не дал ей договорить.
— Жива, — прижавшись, хрипел у нее над ухом. — Жива...
Она высвободилась.
— На сына ж взгляни. — Взяла коптилку, повела его в комнату. — Пять лет уже парню. Сберегла...
Фрол склонился над сынишкой, постоял, обернулся к ней.
— Вырос.
И не стал задерживаться.
— Идем, — шепнул ей. — Разбудишь.
Он вышел на кухню, снял перевязь, отбросил в сторону. Жена бережно погладила его уже зажившую, обезображенную шрамом руку, прослезилась.
— Боже, боже. Ведь так и убить могло. — Заспешила, засуетилась. — Что ж это я раздетая. Сейчас платье накину.
— И так хороша, — не спуская с нее глаз, проговорил он. — Даже лучше.
— Да ну тебя. — Застеснялась. — Глядишь как-то... — Поняв, что не даст пройти за одеждой, обмахнула кухонной тряпкой и без того чистый стол, проронила: — Перекусить приготовлю. Сголодался, небось.
— Сголодался... — Фрол перехватил ее на пути к печке, прижал к себе. — Как не сголодаться за такой вот.
— Что ты, Фролушка? — Упиралась не очень решительно. — Будто не успеешь.
И прикипела к его губам...
...Ночь... Тишина... Темень... И голоса — возбужденные, прерывистые, приглушенные:
— Желанная моя.
— Фролушка, хороший мой. Прежний...
— Скучала?
— В страхе жила. Не приведи господи, что творилось.
Он приподнялся с подушки
— Почему же не ушла, Лиза?
— Почему? — Она помолчала. Тем явственней проступили боль и злая обида в ее ответе. — А кто ты такой, чтоб вывозить твою семью?.. Был бы в начальстве, так выставили же: Забыли и думать. Оглянуться не успела, как укатили.
— Кинули?! — Он задохнулся от возмущения.
— Натерпелась страху, Фролушка, и за тебя, и за себя, и за Олежку. Хлебнула веселого до слез. И холода, и голода...
Он придвинулся к ней, обнял, будто снова и снова хотел удостовериться, что уцелела в этом адском огне, зашептал:
— Я тоже еле живым выскочил. Сначала снабженцем был. А потом как-то батальон остался в окопах без еды. С продуктами застопорилось... — Не сказал, что произошло это по его вине, что с полученной водкой заночевал у лихой казачки и прокуролесил с ней двое суток, как один час. — Надо же было такому случиться, — продолжал Одинцов. — Как на грех, генерал нагрянул — член военного совета фронта. Ну и загремел я на передовую. После первого боя не знаю как и остался в живых. А во втором... — И вдруг спохватился, неестественно бодро, многозначительно кахикнул: — Во втором бою ранило меня. За доблесть медалью наградили.
— Фролушка! — Затрепетала вся. — Слава богу — отмаялся. Теперь заживем.
