Он любил кататься на лошадях и договорился с извозчиком Юрловым, что Юрлов будет подавать свой экипаж в любое время дня и ночи.
- Лидия Павловна, - робко попросил он, когда отъехали от дома, - расскажите что-нибудь о пане.
Рассказала: как болел и все не могли понять, что с ним. И очень ждал писем от него. А их не было. И отец, особенно последнее время, из-за этого расстраивался.
- Он очень любил тебя, - продолжала Лидия Павловна. - Помню, вернулся как-то из командировки в Нижний. «Представляешь, - говорит, - иду Покровкой, смотрю - книжка: Аркадий Голиков «В дни поражений и побед». Папе было очень приятно, он с гордостью об этом рассказывал: «Смотрю - книжка: Аркадий Голиков…» Последнее время папа все хотел сам тебе написать, да не знал куда… И никто не знал. Где ж ты был в то время?[12]…
- У меня случились разные невеселые обстоятельства в Перми… Редактор браковал подряд все фельетоны - выживал из газеты. А город маленький. Куда уйдешь? Хорошо, пригласили в Свердловск… Потом переехал в Москву.
Думал: вот обоснуюсь на новом месте - тогда сяду, напишу. А так что же писать? Одно расстройство. Я ведь знаю, папа очень переживал, пока я был после армии без работы.
В Москве встретил Шурку Плеско. Зашли в столовую. Вдруг Шурка говорит:
«Аркадий, выпьем за упокой души прекрасного человека… твоего отца».
«Ты что - с ума сошел?! Отец у меня такой здоровый - переживет нас с тобой».
Шурка вынимает из кармана газету - а там извещение.
…У Похвалинских прожил недолго. Неловко было стеснять. Кроме того, ждал Нюру Трофимову с девочками. И потому снял две небольшие комнаты в доме у стариков Кондратьевых, родителей Николая.
Сам Николай вместе с Плеско работал в газете в Севастополе.
В домике у Кондратьевых решено им было до весны обосноваться крепко. Обе комнаты были вымыты, вычищены. Ему по его просьбе оставили только кровать с периной. Остальное, что могло понадобиться, думал купить.
То, о чем мечтал, покидая Москву, сбывалось. В чисто вымытой комнате без мебели чуть потрескивали пересушенные обои. Керосиновая лампа отбрасывала огромную тень. Тишина потрясающая - как у них в доме на Новоплотинной, когда отец в отъезде, сестры спят, мама на дежурстве, а он в ожидании того часа, когда можно будет, свистнув Каштанку, пойти маму встречать, - один, с книгой.
И читать ему теперь хотелось только то, что читал в детстве, дома. Зайдя днем в библиотеку, сразу выбрал знакомый синий томик. И в этой непередаваемо родной тишине неторопливо, строка по строке перечитывал любимые страницы, учась «страшному простому мастерству Гоголя».
«Дорогой Рувим, - писал он недели через две. - Все на месте. Кончил устраиваться… В пяти минутах базар, в трех минутах широкое поле, на столе - керосиновая лампа, а на душе спокойно…
Послезавтра оклею обоями комнаты, тогда буду совсем свободен, и можно будет подумывать о работе. Что-то близко вертится, вероятно, скоро угадаю…»
Но что вертелось - угадать было трудно. В ушах звучали детские голоса. Перед глазами всплывали то смеющиеся, то нахмуренные детские лица. Думалось: «Это может быть забавным поворотом. Мальчишку жалеют, за него хотят заступиться, а сам он, оказывается, еще хуже виноват…»
Но чьи это были голоса, чьи лица, к чему был этот «поворот» - не знал еще сам. На всякий случай записывал. И носил для этого большой блокнот.
Бывало, сидят все за столом: Нина, Митя, Нюра, Лидия Павловна. Разговаривают. Он вынимает незаметно, чтоб не позабыть, свой блокнот и на колене начинает писать. А вокруг сразу становится тихо. Сперва думал: отвлекается и потому не слышит, пока не заметил: все замолкают или начинают говорить шепотом.
Он быстро дописывал и возвращался к беседе. Никто ни о чем его не спрашивал.
Он еще не начинал всерьез работать. И не торопился начинать. Ему хотелось задержаться в прошлом, продолжить игру в детство, как это бывало всегда, когда он приезжал в Арзамас, и как было в ту зиму, когда впервые приехал в отпуск с Марусей. И дурачился от счастья, от переполнявших его сил, когда казалось забавным и нестрашным побороться в обнимку с медведем…
Сейчас, в Арзамасе, он делал все то, что любил в детстве.
Он звал Юрлова, сажал к нему в санки Маюшку, Петю, знакомых детей, которые встречались по дороге, и возил по городу. Возок делался похожим на переполненную грибную корзину. И однажды на раскате сани занесло, обо что-то ударило. Возок стал на ребро, все «грибы» посыпались в снег, и они с Юрловым тоже.
К счастью, никто не ушибся.
Юрловский рысак в этот день побегал на славу. И, угостив ребят апельсинами, пирожками и бутербродами с сыром - тем, что нашлось в ресторанном буфете, - развез детей по домам.
Другой раз устроил катание на санках с Троицкой горы. Ребята приволокли из дому разномастные салазки, один мальчуган - даже выдолбленное корытце, а для себя он нашел в соседнем дворе легкие санки-пошевни. И устроил поезд: его пошевни спереди, остальные салазки сзади.
«Поезд» благополучно выкатился на лед недалеко от того места, где тонул Колька Киселев. А он полез Киселева спасать.
