Он уже давно не открывал свои тетради. Событий накопилось много. И надо было хотя бы коротко их записать.
Рядом спорили несколько человек. А поодаль, на плащ-палатке, метался раненый пехотный капитан. У капитана была перевязана правая рука и правый же, кровью запекшийся бок.
Дома, когда о н садился за работу, все должно было замереть. Здесь же он писал, машинально прислушиваясь к спору, отдаленным автоматным очередям и стонам капитана. (Даже во сне теперь не выключался из обстановки. А если выключался, то совсем ненадолго.) И, продолжая делать заметки, краем уха ловил реплики спора, который был не нов: хотя лес оцеплен, немцы бьют по нему из минометов и лязгают для страху гусеницами танков, трудность заключается не в том, чтобы отсюда вырваться (многим это удавалось), а в том, чтобы уйти от преследования.
Бывали случаи, когда немалых размеров группы, потеряв до половины состава, прорывались, а потом с горя возвращались обратно: в этой проклятой степи негде переждать день, чтобы двинуться ночью…
На своей плащ-палатке забеспокоился раненый и почти внятно во сне произнес: «Чепуха, я знаю выход…»
На него не обратили внимания: за полчаса до этого капитан кричал: «Куда вы гоните технику? Тут же болото?! Я это знаю, я охотник!»
И вдруг капитан настойчиво и ясно повторил:
- Чепуха. Вы слышите? Чепуха. Я только немного окрепну и выведу…
Спорщики снова не обратили никакого внимания. А он спрятал в сумку тетрадь, легко поднялся и пошел к землянке полковника, во-первых, доложить о раненом, который, возможно, в самом деле знает выход, а во-вторых, найти врача, чтобы спросить: в какой мере на раненого можно положиться?
За врачом послали, а сам он с полковником и еще двумя командирами вернулся к капитану.
- Товарищ капитан, вы знаете выход… из этого леса? - спросил он.
- Знаю, - с трудом, но внятно ответил раненый. - А вы, товарищ Гайдар, разве меня не узнаете?… Я Рябо-конь, из понтонного. Я вам еще катер давал. А вы с ребятами у лесной школы беседу проводили…
Ему стоило усилий сдержаться: невозможно было в этом окровавленном, изорванном и ссохшемся человеке признать того молодцеватого капитана-богатыря, который с таким радушием встречал его всякий раз в своем батальоне.
Он кивнул Рябоконю: «Конечно, помню… Вы… давно ранены?…» И полковнику тихо: «Я его знаю».
- Откуда вам известны эти места? - спросил Орлов.
- Я охотник, товарищ полковник, - ответил Рябо-конь, пытаясь подняться. - И потом я тут неподалеку… работал, - Рябоконь задыхался.
- Что значит неподалеку? - нетерпеливо спросил полковник.
- Совхоз… «15 лет Октября»… Директором…
- Где этот совхоз?
- ' Дайте карту, покажу…
Все притихли: карты не было. И полковник сказал:
- Карты нет.
- Извиняйте… Отдохну… немного… - попросил Рябоконь и закрыл глаза. Стало страшно, что он сейчас умрет.
- Где Канев, товарищ полковник, знаете? - спросил, открывая глаза, капитан. - На другом берегу Днепра есть села Прохоровка, Калиберда, Леплява… Неподалеку от Леплявы… мой совхоз. Если б не рука, я бы начертил.
- А левой не можете? - спросил он.
- Попробую…
Рябоконя, взяв за концы плащ-палатки, бережно перенесли в штаб, у входа поставили часовых: шныряли лазутчики. Теперь же решалась судьба всех, кто был в лесу.
«Отсюда можно пойти в черниговские леса, - объяснял Рябоконь. - А можно и в каневские. В черниговские я хорошо дороги не знаю. А в каневские знаю. Дайте бумагу, попробую начертить…»
Даже на корявом плане все выглядело убедительно и просто: Рябоконь предлагал двигаться хуторами и охотничьими тропинками.
Была создана разведгруппа из трех человек. Он ее возглавил. А вернулись они через сутки вчетвером: четвертым был огромного роста немец-мотоциклист, заарканенный уже на обратном пути.
«Рябоконь прав, - докладывал он, - мы узнавали у крестьян… Все совпадает».
Пленный тоже оказался находкой. Мотоциклист точно знал, в каких деревнях стоят гарнизоны. Рябоконю пришлось подумать, как изменить маршрут, не слишком его удлиняя. И все опять удивились его памяти.
В лесу оповестили, что готовится прорыв. Все владеющие оружием могут принять участие. День, час, место прорыва и дальнейший маршрут держали в строжайшей» тайне. Начались сборы - и вдруг в лесу узнали, что кое-где немецкое оцепление снято. В других еще похаживали автоматчики, доносился треск мотоциклов. А тут не видно никого, что подтвердила и новая разведка.
- Я думаю… это ловушка… - негромко сказал он.
- Что значит ловушка? - удивились и закричали вокруг.
Дорога открыта!
- Немцам сейчас просто не до нас!
- Выходить, и все!
- Не подыхать же нам тут с голоду!
- Обождите! - он поднял руку. - Я не говорю, что надо здесь сидеть. Я тоже здесь сидеть не собираюсь, но выходить нужно там, где нас не ждут. Мне, например, не нравится, что выпускают нас в чистое поле…
Мнения разделились: одни решили идти, где «дорога открыта» - другие - с группой полковника Орлова. Но примерным подсчетам, в группу набралось около трех батальонов. Искалеченного капитана Рябоконя заранее отобранные бойцы несли на самодельных носилках.
