…Срок договора давно истек. Повесть была близка к завершению, а конца у нее все не было. Чем кончить - не знал. К тому же отвлекала газетная работа. И научился тогда сочинять и запоминать все, до запятой, на ходу - под ритм своих шагов или под перестук колес поезда. А в первом же доме, куда попадал и где был стол, садился и записывал. Он теперь никогда не расставался с тетрадкой. И даже если шел с кем по городу, не стеснялся остановиться, сесть на ступеньку чужого крыльца и записать. Или выправить за час перед тем написанное, потому что думал о повести все время, за любым делом.
Возвратись из одной командировки, перепугался насмерть.
Комната, где они с Лилей жили, обставлена была небогато: трюмо, письменный стол из ящиков, покрытых широкой доской, цветной гофрированной бумаги занавески. Стол его, разумеется, всегда был завален, а он не позволял к нему прикасаться.
Но, готовясь к приезду «хозяина», Тимуркина няня, молоденькая Надя, прибрала и на столе, но, поскольку и книги и папки были в ровных красивых стопках, ничего Наде не сказал: она ведь старалась.
И только вечером, сев поработать, увидел, что кипа тетрадей с начатой повестью и большие исписанные листы - вся рукопись «Маузера» - исчезли.
…До сих пор не мог себе простить, что не сберег полевой сумки с военными дневниками. Сумка всегда была при нем, а после боя в тайге с Соловьевым пропала. Или отстегнулась. Или сорвало пулей.
Но то ведь в тайге. А тут почти готовая рукопись пропала со стола. Вор, тот скорее унес бы почтя целые сапоги.
- Надя, - спросил он, - ты сегодня прибиралась?
- Прибиралась.
- Прибралась ты хорошо…
- Да, я думаю, неплохо - стены, окна, дверь обтерла, потолок обпахала_
- Стены-то стенами, а со стола все куда снесла?
- Какая посуда была, я все перемыла, да обратно в стол и поставила.
- А бумаги и тетрадки с моего стола ты что, тоже перемыла?
- Ой, Аркадий Петрович, голубчик, разве то были тебе годные?…
- Еще как годные, - зло ответил он.
- Но ведь ты уже не школьник - на что тебе тетради?
- А ты их брала?
- Прости, - упавшим голосом ответила она, - брала…
- И
- Сунула в печку…
- И исписанную бумагу?!
- И бумагу…
- И все в печку?!!
- В печку… Да чего ты как побелел.- удивилась Надя. - Печка-то была холодная. Я подумала: жечь не буду - и переложила на всякий случай в корзину. Да ты не волнуйся - не больно-то они и помяты.
Сел, попросил Надю принести ему воды. Выпил
Бумаги действительно отыскались в бельевой корзине..B редакции знали, что пишет повесть. В "Литературном Севере» напечатали отрывок. Читал несколько глав на собрания Ассоциации пролетарских писателей, куда его приняли, но читал неровно, сомневаясь в каждом слове. И, получив с машинки всю рукопись, засомневался даже в названии. Повесть была о большем, нежели об истории с маузером.
И он вывел на чистом, теперь титульном листе:
Малодушие
Отправив рукопись в Госиздат, написал в «Октябрь». Перед отъездом на Север в журнале состоялся разговор. «Будет повесть - прочтем», - обещали ему. И он сообщал: повесть готова, но у него остался только третий, из-за плохой копирки «слепой» экземпляр. И было бы хорошо, если бы рукопись взяли на время в издательстве.
Теперь оставалось только ждать. Он стал свободнее, много ездил, писал, а внутри все было напряжено, словно прислушивался к тому, что говорят о повести в Москве.
Госиздат с ответом не спешил, и из «Октября» пришло письмо, которое долго не решался вскрыть.
Наконец вскрыл.
Развернул.
Редакция благодарила и просила извинить за то, что еще точно неизвестно, с какого номера начнут печатать.
А дней через десять из журнала пришло второе письмо (хранил его, как письмо Миши Слонимского, который извещал, что «Дни поражений» решено публиковать в «Ковше»).
«Дорогой Аркадий… - писали из «Октября», - не сетуй: «Обыкновенную биографию» начнем печатать с апреля (шел март - сетовать было нечего!). ГИЗу давно возвратил один экземпляр («А ГИЗ до сих пор не ответил»). Я тебя просил дать очерки о лесорубах («Когда? Какие очерки? Неужели забыл?»). Напиши, можно ли на них рассчитывать, а еще лучше пришли. Очень рад, что ты себя чувствуешь хорошо!.. С тов. приветом…» [9]
Впервые столичный толстый журнал брал его повесть.
Правда, не обошлось без нелепостей. Название «Обыкновенная биография в необыкновенное время» в редакции показалось длинным. Оставили только первую половину. А коль скоро «биография», то и сунули повесть по разделу мемуаров.
Когда пришли деньги за апрельский номер «Октября» (а всего «мемуары» шли в четырех номерах), сказал Лиле: «Собирайся… Едем в Ленинград». Теперь ему уже было не стыдно туда вернуться. А Лиля в Ленинграде вообще никогда не бывала.
