Гайдзин полностью

Завтра день святого Теодора, он мой новый святой, мой ангел-хранитель. Видишь ли, Колетта, по браку я становлюсь британкой (не англичанкой, потому что Малкольм шотландец и только отчасти англичанин), а святой Теодор один из их столь немногочисленных святых. Он тоже стал британцем (он был грек) двенадцать столетий назад и поднялся до сана епископа Кентерберийского...

Её ручка со стальным пером замерла на этом слове, ибо это имя вызвало призраков из тумана прошлого, но она отгородилась от них, и они снова опустились в свои темные глубины.

...это означает, что он стал как бы Папой Британских островов. Он реформировал Церковь, изгнал злодеев, положил конец языческим церемониям, был таким святым и добрым, особенно к женщинам, дожил до восьмидесяти восьми лет — поразительно! — и вообще был чудесным человеком истинной церкви. Я отмечаю этот день тем, что устрою себе особый пост, а потом через три дня званый ужин!

Отец Лео рассказал мне о нем. Брр! Он мне по-настоящему не нравится, от него так пахнет (в исповедальне мне приходится пользоваться платком с ароматическим шариком — ты бы упала в обморок, дорогая Колетта). В прошлое воскресенье у меня были ваперы, и это воскресенье я тоже наверняка пропущу. Ты помнишь, как мы проделывали это, когда были в школе, хотя я так никогда и не узнаю, как нам удавалось избежать выговора.

Мысли о Колетте, школе, Париже отвлекли её на мгновение, и она посмотрела в окно на океан, штормовой и тускло-серый, резкий ветер поднимал волны с пенным гребнем, которые, шурша галькой, с громким шипением набегали на пляж в ста шагах от неё, по другую сторону променада. Торговые суда стояли на якоре, шлюпки разгружались и загружались, единственный боевой корабль, фрегат «Жемчужина», великолепный со своей новой мачтой и заново покрашенный, шел на парах к месту своей стоянки, только что возвратившись из Эдо.

Но Анжелика по-настоящему не видела ничего этого, взор её заволокла розовая пелена будущего, которое обещал ей её разум. Здесь, в её покоях, было тепло и тихо, никаких сквозняков, оконные рамы плотно подогнаны, в камине пылает огонь, Малкольм Струан уютно дремлет в высоком кресле красного бархата, бумаги, письма, накладные лежат у него на коленях и рассыпались возле ног. Смежная дверь открыта. Её дверь в коридор не заперта. Это был их новый обычай. Они оба согласились, что так безопаснее, в будущем им ещё хватит времени, чтобы побыть вдвоем.

Иногда он заходил к ней утром и вел свои дела из её будуара до полудня, когда засыпал ненадолго перед обедом; иногда он оставался у себя, а в некоторые из дней неловко спускался по лестнице в кабинет на первом этаже. Он неизменно говорил, что всегда рад её видеть там, но она понимала, что это была простая вежливость. Внизу было царство мужчин. Она была в восторге от того, что он работает — Макфей сказал ей, что с тех пор как «тайпэн взял бразды правления в свои руки, все трудятся с большим усердием, у нас зреют большие планы и наша компания гудит как пчелиный рой...»

Такое же настроение было и у неё. Никакого страха перед завтрашним днём. Наоборот, она с нетерпением ждала встречи с Андре сегодня вечером во французской миссии. Вместе они придумали предлог, и завтра она снова перееедет туда на три дня, пока её комнаты у Струана перекрашивают и шьют новые занавеси на окна и новый полог для кровати из шелков, которые она выбрала на складе компании.

— Но ангел мой, — заметил Струан, — мы пробудем здесь ещё лишь несколько недель, этот расход, право, вовсе не...

Её смех и поцелуй заставили его изменить своё мнение. Ла, я начинаю любить его и обожаю эту игру в то, чтобы все получалось по-моему.

Она улыбнулась и вернулась к письму: