Малкольм Струан застывшим взглядом смотрел на письмо, его будущее — в руинах, прошлое — в руинах, все переменилось. Значит, она тайпэн! Мать — тайпэн! Если так говорит дядя Гордон, значит, это правда! Она обманом украла у меня мое право первородства, она сделала это, моя мать.
Но разве не к этому она стремилась все эти годы? Разве она не делала всегда всего необходимого, чтобы подчинить себе отца, меня, всех нас — где лестью, где мольбами, где слезами, где интригами. Эти её сводящие с ума молитвы всей семьей и церковь дважды по воскресеньям, мы как на веревке тащимся следом, хотя одного раза более чем достаточно. А выпивка! «Пьянство есть мерзость» и чтение цитат из Библии весь день напролет до состояния полного безумия, никакого веселья в нашей жизни, неукоснительное соблюдение Великого и всех остальных постов, беспрестанное воспевание гениальности Дирка Струана, чёрт бы его побрал, вечные причитания, какой, мол, ужас, что он умер таким молодым, — и никогда ни словом не обмолвилась о том, что он погиб в тайфуне, сжимая в объятиях свою китайскую любовницу — факт, который был тогда и остается сейчас самым громким скандалом во всей Азии, — и вечные проповеди о греховности плоти, слабость отца, смерть сестры и близнецов...
Он вдруг сел прямо в своём кресле с высокой спинкой. Безумие? Именно! — подумал он. Не смог бы я упрятать её в сумасшедший дом? Может быть, она действительно больна. Согласился бы дядя Гордон помочь мне... Ай-й-йа! Это я сошел с ума. Это я...
— Малкольм! Время обедать.
Он поднял глаза и увидел себя, увидел, как он разговаривает с Анжеликой, говорит ей, как она красива, но не будет ли она очень сильно против, если он попросит её пойти туда без него, поскольку ему необходимо принять несколько серьезных решений, написать письма — нет, ничего, что затрагивало бы её , вовсе нет, так, несколько деловых вопросов — и все это время в голове, как мельничные жернова, с тяжелым скрежетом вращались фразы «возвращайся один» и «кланяйся, она тайпэн».
— Прошу тебя, Анжелика.
