Ей исполнилось двадцать два года. Она родилась на ферме в пригороде Нагасаки, в провинции Хидзэн на Южном острове. Когда ей было пять лет, её пригласила в Плывущий Мир одна из тех многочисленных женщин-посредниц, путешествовавших по всей стране в поисках девочек, которые могли бы в будущем стать гейшами, девами искусства, — их, подобно Койко, должны были обучать поэзии, каллиграфии, игре на сямисэне и другим искусствам, — а не просто нэцудзэ-дзин, девами для утоления страсти. Её родители согласились и получили деньги и вместе с ними долговое обязательство на пять ежегодных выплат, начиная с одиннадцатого года после заключения договора; сумма этих выплат будет зависеть от успехов ребенка.
Как гейша она не достигла больших высот — ни в игре на сямисэне, ни в пении, ни в танцах, ни как актриса, но как нэцудзэ-дзин с пятнадцати лет, когда она приняла своего первого клиента, обученная лучше своих сверстниц, она быстро стала зарабатывать большие деньги и маме-сан, и себе. В те дни её звали Гёкко, Лунный Луч, и хотя тогда в Нагасаки было много иностранцев, она не знала ни одного из них, её дом принимал только японцев самого высокого ранга.
Как-то в октябре, в Месяц Без Богов, она приняла нового клиента. Он был на год старше её , восемнадцатилетний госи и сын госи — средней руки фехтовальщик и средний солдат, но для неё он был мужчиной её мечты. Звали его Син Комода.
Их страсть расцветала. Как ни старалась мама-сан сдержать их взаимное влечение — юноша был беден, его счета оставались неоплаченными, — её слова и запреты не оказывали никакого воздействия. До весны следующего года. Ничего не говоря Гёкко, мама-сан отправилась в дом юноши, поклонилась его матери и вежливо попросила об оплате.
Денег на оплату счетов не было. Мать юноши попросила об отсрочке.
Юноше было запрещено видеться с Гёкко. Внешне он подчинился воле родителей, но их слова ничего не изменили в его сердце.
Не прошло и недели, как они, переодевшись, убежали вместе, затерявшись в разраставшемся порту. Там они изменили свои имена и на те деньги, что она скопила, и драгоценности, которые она взяла с собой, купили самые дешевые билеты на каботажное судно, отплывавшее в тот день в Эдо.
Через неделю имя Сина Комоды было покрыто бесчестьем в его деревне и сам он объявлен ронином. Мама-сан вновь пришла к его матери. Оплата счетов их сына была вопросом сохранения лица, вопросом чести. Единственной ценностью, которой обладала его мать, и её гордостью были длинные прекрасные волосы. С согласия мужа она отправилась к изготовителю париков в Нагасаки. Мастер без колебания заплатил. Этих денег едва хватило на то, чтобы оплатить долг их сына. Таким образом, для них честь была сохранена.
В Эдо, израсходовав почти все деньги, Гёкко и Син сумели найти безопасное пристанище в городских трущобах. И буддийского монаха, который поженил их. Без документов — их не было ни у неё, ни у него, — стерев своё истинное прошлое, жить было трудно, почти невозможно, но целый год они были счастливы, все время вместе, на пороге нищеты. Это не имело значения, ибо они наслаждались обществом друг друга, любовь их росла и была плодородна, и хотя её деньги растаяли без следа, как ни старалась она быть бережливой, а его заработок едва мог прокормить их — единственное, что он сумел подыскать, была работа охранником в дешевом борделе, который даже не входил в Ёсивару Эдо, — все это не имело значения.
Ничего не имело значения. Они были вместе. Они сводили концы с концами. И она содержала две их крохотные комнатки в безукоризненной чистоте и сделала из них дворец и убежище для него и их сына, и сколько она ни предлагала, он все отказывался и отказывался:
— Никогда! Никогда, никогда, никогда больше ни один мужчина не познает тебя, поклянись в этом! — Она поклялась.
Когда их сыну исполнился год, Сина убили в пьяной драке. С его смертью всякий свет погас в ней.
Через неделю мама-сан борделя, где работал Син, сделала ей предложение. Она поблагодарила её и отказалась, сказав, что возвращается домой в Нару. На рынке она купила новую яркую свечу, красную, и в ту же ночь, когда малыш уснул, она тихонько зажгла её и стала смотреть на неё и думать, что же ей делать, пока пламя не погасло, взывая к богам, обещая им, что, когда последние всполохи умрут, она примет решение, которое будет наилучшим для её сына, и просила их о помощи, дабы решение было мудрым.
