Чудовищно, думала она, горя негодованием. Как может дом закрыть свои двери перед самураем, сиси он или нет? В старые времена самураи убивали гораздо чаще, чем сейчас, да, но это было много столетий назад и большей частью для этого был повод, и уж кого они никогда не трогали, так это женщин и детей. Это было в те годы, когда закон страны был справедлив, сёгун Торанага справедлив, его сын и внук справедливы, до того как продажность и мотовство стали нормой жизни для последующих сёгунов, и вместе с ними для всех даймё и самураев, чьи год от года растущие налоги вот уже больше века покрывают наше тело, как гной! Сиси – наша единственная надежда!
– Андзё должен умереть раньше, чем умрем мы, – возбужденно сказала она Хираге, когда, спустя два дня после нападения, он все же вернулся целым и невредимым. – Мы были в ужасе, опасаясь, что вас поймали и сожгли вместе с остальными. Все это было сделано по приказу Андзё, Хирага-сан, по его личному приказу – если хотите знать правду, он как раз возвращался от гостиницы, когда вы напали на него у ворот замка, он сам отдал этот приказ и смотрел на казнь, а потом оставил там своих людей в засаде, на случай если вы, сиси, вернетесь туда, ни о чем не подозревая.
– Кто предал нас, Хирага? – спросил тогда Ори.
– Самураи из Мори.
– Но Акимото сказал, что видел, как их догнали и убили.
– Это должен был быть один из них. Кто-нибудь еще выбрался из Эдо живым?
– Акимото. Он скрывался в другой гостинице весь день и всю ночь.
– Где он сейчас?
– Он занят, – ответила Норико. – Мне послать за ним?
– Нет. Я встречусь с ним завтра.
– Андзё должен кровью заплатить за гостиницу – он нарушил все обычаи!
– Заплатит. Как и весь родзю. Как и сёгун Нобусада. И Ёси.
В своих личных апартаментах высоко в главной башне замка Ёси слагал стихотворение. Он сидел за низким столиком в синем шелковом кимоно, на столике помещались масляная лампа и листы рисовой бумаги, кисти различной толщины, ванночка с водой для размягчения бруска черной туши, в центре которого уже образовалась крошечное углубление, заполненное манящей черной жидкостью.
Вечерние сумерки переходили в ночь. Снаружи доносился никогда не смолкавший гул города с миллионным населением. Несколько домов, как обычно, пылали, охваченные пожаром. Из замка под ним вверх поднимались успокаивающие звуки – разговор солдат, цокот копыт по каменным плитам, изредка гортанный смех, – они мешались с дымом и ароматами костров, на которых готовили пищу, и, приглушенные, проникали внутрь, через красиво отделанные бойницы для лучников в толстых стенах, еще не закрытые ставнями от ночного холода.
Это были его внутренние покои. Ничего лишнего. Татами, такояма, дверь-содзи перед ним была устроена и освещена так, что он мог видеть контур любой фигуры снаружи, тогда как внутрь заглянуть не мог никто.
За дверью находилась более просторная передняя, от которой коридоры вели в спальные покои, ныне пустовавшие, если не считать его вассалов, прислужниц и Койко, куртизанки, пользовавшейся его особым, редким расположением. Его семья – жена, два сына и дочь, наложница и ее сын – находилась в безопасности и под сильной охраной в его наследственном замке-крепости под названием Зуб Дракона в горах к северу от Эдо, примерно в двадцати ри от города. За передней была расставлена стража и помещались другие комнаты, тоже полные воинов, каждый из которых поклялся ему в личной верности.
Его кисточка опустилась в тушь. Кончик ее замер на мгновение над тонкой рисовой бумагой, потом твердой рукой он начертал:
На листе остались три коротких, плавных вертикальных строки иероглифов, сильных там, где они должны быть сильными, и мягких там, где мягкость подчеркнула бы графический образ, который они создавали – второго шанса подрисовать, изменить или исправить даже малейший изъян не оставалось никогда: текстура рисовой бумаги была такова, что она тут же вбирала в себя тушь и та становилась ее неотъемлемой частью, меняясь в цвете от черного до серого в зависимости от того, как использовалась кисть и сколько в туши содержалось воды.
С холодным вниманием он рассмотрел свое творение, расположение стихотворения и всей картины, которую образовывали оттенки черной каллиграфии на всем пространстве белого листа, форму и влажную матовую четкость его иероглифов.
Получилось хорошо, подумал он безо всякого тщеславия. Пока я не могу достичь большего – это почти предел моих способностей, если не сам предел. Что можно сказать о смысле стихотворения? Как его следует читать? А-а, это самый важный вопрос, вот почему оно настолько хорошо. Но достигну ли я с его помощью того, чего хочу?
