– Я собирался сказать тебе, что он женился на Виргинии Клемм, когда ей было всего тринадцать лет – она доводилась ему также двоюродной сестрой, ты только представь себе! – и они жили потом долго и счастливо, но не слишком, если верить сплетням и тому, что писали в газетах, он был неугомонный сукин сын, хотя ее это, похоже, не беспокоило. Моей Эмили было не тринадцать, а восемнадцать, и уж кого-кого, а ее можно было назвать настоящей красоткой с Юга. Мы поженились, когда я уволился из армии и стал работать на Купера-Тиллмана в Ричмонде – они об ту пору собрались расширяться и занялись вооружением и боеприпасами для экспорта в Азию, а я как раз в этом хорошо разбирался, в оружии, да еще в том, как подстреливать индейцев и торговать лошадьми. Старый Джефф Купер прикинул, что ружья и другие товары, отправляемые из Норфолка, Виргиния, хорошо пойдут с опиумом на северном побережье Китая, а в Норфолк можно ввозить чай и серебро – да ты ведь знаешь Джеффа? Компании Купера-Тиллмана и Струана – старые друзья, а?
– Да, и я надеюсь, ими и останутся. Давай дальше.
– Больше особенно рассказывать нечего, хотя, с другой стороны, может, и наоборот. За долгие годы и другие родственники переехали и расселились по всему Югу. Моя мама была родом из Алабамы, у меня есть еще два брата и сестра, все младше меня. Билли теперь с северянами, Первый нью-джерсийский кавалерийский полк, а мой младший братишка Джанни – его так назвали в честь моего деда, Ивана Сывородина, – тоже в кавалерии, только в Третьем виргинском, скаутом в передовом дозоре. Все это чушь и дерьмо, эти двое знают, что война и драка – чушь и дерьмо, и оба добьются того, что их убьют, уж это как пить дать.
– Ты… ты собираешься вернуться?
– Даже не знаю, Малк. Каждый день я думаю: «да», каждую ночь я думаю: «да», и каждое утро – «нет». Не хочу убивать своих, на какой бы стороне я ни оказался.
– А почему ты уехал и выбрал этот богом забытый угол?
– Эмили умерла. Она заболела скарлатиной – случилась эпидемия, и она оказалась одной из тех, кому не повезло. Это произошло девять лет назад, у нас как раз скоро должен был родиться ребенок.
– Какое несчастье!
– Да. Ты и я, нам обоим досталось в этой жизни…
Струан был так поглощен своей книгой, что не слышал, как входная дверь в ее комнату открылась и закрылась, не слышал, как она на цыпочках прошла через комнату, не видел, как она на мгновение заглянула к нему, потом исчезла. Через секунду раздался едва слышный щелчок – закрылась дверь ее спальной.
Он поднял глаза, напряженно вслушиваясь. Уходя, она сказала, что заглянет к нему, но если он будет спать, будить его не станет. Или, если она слишком устанет, отправится прямиком в постель, тихо, как мышка, и увидится с ним утром.
– Не волнуйся, дорогая, – сказал он со счастливой улыбкой. – Веселись, отдыхай. Встретимся за завтраком. Спи крепко и помни, что я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя,
Книга лежала у него на коленях. С усилием он сел прямо и свесил ноги через край кровати. Это он еще мог вынести. Но не встать. Встать ему пока было все так же не под силу. Сердце тяжело стучало в висках; он почувствовал тошноту и лег. И все же немного лучше, чем вчера. Нужно пытаться, что бы ни говорил Бабкотт, угрюмо сказал он себе, потирая живот. Завтра попробую снова, три раза. Может быть, оно и к лучшему, что я не могу встать. Я бы захотел быть с ней. Господи, помоги мне, я бы не смог без этого.
Когда боль немного улеглась, он опять взялся за чтение, радуясь, что книга у него под рукой, но теперь она уже не так занимала его, мысли разбредались, и его разум принялся смешивать прочитанный рассказ с картинами, в которых ее готовились вот-вот убить, кругом какие-то трупы, он бросается, чтобы защитить ее, картины сменяют одна другую, становясь все более эротическими.
Через некоторое время он отложил книгу, отметив страницу закладкой, которую она ему подарила, закладкой из ее дневника. Интересно, что она пишет в нем. Я знаю, она ведет записи так же регулярно, как и любой другой. Обо мне и о ней? О ней и обо мне?
Теперь он чувствовал огромную усталость. Его рука потянулась к лампе, чтобы увернуть фитиль, и остановилась. Маленькая рюмка со сном внутри манила. Его пальцы дрожали.
Бабкотт прав, это мне больше не нужно.
Он решительно потушил свет, откинулся на спину и закрыл глаза, вознося молитву о ней, о своей семье, о том, чтобы его мать благословила их, а потом о себе. О Господи, помоги мне выздороветь – мне страшно, очень страшно.
Но сон не шел к нему. Когда он поворачивался или пытался устроиться поудобнее, боль прорезала внутренности, и он тут же вспоминал Токайдо и Джона Кентербери. Он завис в какой-то тяжкой полудреме, мозг его гудел от прочитанного: жуткое, леденящее кровь начало, а какова будет развязка? Добавляя сюда всевозможные картины. Все новые и новые, некоторые злые, некоторые прекрасные, некоторые совсем живые, любая попытка поменять положение расцветала на них багровыми пятнами боли.
