Она вдруг пробудилась, подумав, что почувствовала еще один подземный толчок. В каюте было темно, только самый кончик фитиля горел в лампе под потолком, слегка покачивавшийся из стороны в сторону. Потом она вспомнила, как увернула его перед сном, сообразив, что разбудивший ее звук был звяканьем корабельного колокола, а не пронзительным перезвоном колоколов собора во время землетрясения, пугавшим ее во сне, а толчок был просто покачиванием корабля на волне, и что ее сон вовсе не был кошмаром. Тут, увидев его рядом с собой, она ощутила внутри себя теплый свет любви – ничего подобного она раньше не испытывала – и вспомнила, что они женаты и это тоже не сон.
Четыре склянки? Два часа ночи. Или шесть часов? Нет, глупенькая, этого не может быть, потому что тогда снаружи было бы светло, а Малкольм сказал, что ему нужно побывать на берегу, прежде чем мы поднимем якорь и вернемся в цивилизованный мир, чтобы напасть на дракона в его логове – нет, чтобы поприветствовать мою дорогую свекровь, которую я очарую и заставлю измениться и которая быстро полюбит меня и будет самой лучшей, самой обожающей бабушкой.
Она смотрела на него в густом полумраке. Он спал на боку, положив голову на согнутую правую руку, морщины озабоченности на его лице разгладились, дыхание было тихим и ровным, тело теплым, с чистым, приятным мужским запахом. Это мой муж, и я люблю его, и принадлежу ему одному, а того, другого, никогда не было. Какое счастье выпало мне!
Ее рука легко коснулась его. Он шевельнулся. Его рука тоже потянулась к ней. Еще не проснувшись окончательно, он произнес:
– Хеллоу, Эйнджел.
–
Его рука стала искать ее. Она ответила. Захваченный врасплох, он дернулся и повернулся к ней, задержал дыхание, когда острая боль прыгнула вверх и замерла на самом дне глаз, потом, когда боль прошла, выдохнул.
–
Через мгновения страсть захлестнула его с головой. Возбужденный и дрожащий, забыв обо всем, деля с нею на сей раз эту волшебную чувственность, он начал двигаться медленно-медленно, потом быстрее, снова медленно, глубже, ее охрипший от страсти голос подгонял его, он отвечал, еще и еще, сильнее и сильнее, все его железы, мышцы, мучительное томление, как в водовороте, сходились в одну точку, пока она не приблизилась к краю, замерла на самом краю, отступила, подошла снова, а он поддерживал ее, помогал ей, ударяя вновь и вновь, пока она не почувствовала, что ее тело вдруг исчезло, потеряло вес, все вокруг исчезло, и она упала на него сверху, биения ее тела, ее крики затягивали его все глубже в нее, его мышцы напряглись до предела в последнем толчке. И тогда, тогда, тогда он тоже вскрикнул и завис, невесомый, а его тело продолжало ввинчиваться и биться само по себе, пока не наступил последний, неистовый и, о, такой долгожданный спазм, и все движения стихли.
Только мешалось в тишине их тяжелое дыхание, пот и стук сердец.
Прошло время, и он пришел в себя. Она спала у него на груди, ее обмякшее тело показалось ему легким как пушинка. Он лежал в изумлении, со звенящей остротой воспринимая все, что его окружало, вне себя от радости, бережно обнимая ее одной рукой, зная, что жены миловиднее нет и быть не может. Ее дыхание холодило ему щеку, долгое, медленное и глубокое. Голова его очистилась, и будущее виделось ясно, без малейших сомнений в себе. Теперь он был непоколебимо уверен, что не сделал ошибки, женившись на ней, знал, что сможет положить конец ссоре с матерью и что вместе они покончат с Броками, как он покончит с Норбертом, покончит с торговлей опиумом и пушками и убедит Джейми остаться, что он станет править компанией Струана так, как ею должно править, как этого хотел бы тайпэн. Пока не исполнится его время и он не выполнит свой долг, сделав «Благородный Дом» снова первым в Азии, чтобы передать его следующему тайпэну, их старшему сыну, которого они назовут Дирк, первому из многих сыновей и многих дочерей.
Он не знал, как долго пролежал так, бесконечно уверенный в себе, наполненный радостью и ликованием, обнимая ее обеими руками, любя ее, дыша ее дыханием, счастливее, чем был когда-либо, мог быть когда-либо, говоря одними губами, что любит ее. Сознание постепенно погружало его в сон, окутывая божественным теплом, и уносило память о том великом, чудесном, мучительном, скрутившем все тело, высшем всплеске бессмертия, который, как ему показалось, разорвал его на части.
