– Да, мне тоже, – кивнул Макфэй. – Меня ты несомненно убедил. Но если все это лишь… – Он собирался сказать «вранье», но кому врать и зачем? – Но если все это лишь уловка, то зачем она? Более неудачного момента и не придумаешь. На тебя непременно набросятся на собрании.
– Пускай набрасываются.
– Все подумают, что ты сошел с ума.
– Пусть думают. Через несколько недель они забудут об этом, да и в любом случае мы будем в Гонконге. – Малкольм просиял, у него было отменное настроение. – Не волнуйся, я отдаю себе полный отчет в том, что делаю. Окажи мне услугу, пошли записку адмиралу, я бы хотел повидать его перед обедом. И Марлоу, когда он прибудет на берег. Они ведь оба ужинают с нами в восемь, не так ли?
– Да, оба приняли приглашение. – Макфэй вздохнул. – Стало быть, ты собираешься держать меня в неведении относительно всех «почему» и «зачем»?
– Не волнуйся, все идет прекрасно. Теперь поговорим о вещах гораздо более важных: сегодня мы должны определиться по нашему заказу на шелка на следующий год. Проследи, чтобы Варгаш привел все книги в порядок. Я хочу побеседовать с менялой о звонкой монете и фондах как можно скорее – не забывай, завтра Анжелика и я проведем весь день с Марлоу на борту его «Жемчужины». – Он был готов прямо сейчас пуститься в пляс, но ноги и живот болели у него сегодня сильнее, чем обычно. Ладно, подумал он, завтра мой великий день, я почти дома, и тогда все могут катиться к черту.
Джейми находил поведение Малкольма странным, совершенно не понимая его. Каждый новый корабль из Гонконга привозил каждому из них новое, еще более бранное письмо от Тесс Струан, и все же последнюю неделю с небольшим Малкольм чувствовал себя совершенно раскованно и был таким же, как до Токайдо: веселым, умным, внимательным и целиком посвящал себя делам, несмотря на то что боли продолжали мучить его и передвигался он по-прежнему с большим трудом. И потом надо всем висел непредсказуемый исход дуэли, назначенной на среду, то есть на послезавтра.
Трижды Макфэй встречался с Норбертом Грейфортом, пытаясь миром уладить дело – он даже прибег к помощи Горнта, – но тот оставался непреклонен:
– Джейми, передай этому сосунку, чтобы решал сам, клянусь Богом. Он замешал всю эту кучу дерьма. Я приму его извинения, если они будут публичными, и при том по-настоящему публичными!
Макфэй закусил губу. Последнее, что ему оставалось, это шепнуть время и место сэру Уильяму, но ему было противно даже подумать о том, чтобы нарушить священную клятву.
– У меня назначена встреча с этим сукиным сыном Горнтом на шесть часов для обсуждения последних деталей.
– Хорошо. Жаль, что ты его недолюбливаешь, он славный малый, Джейми. Поверь мне. Я пригласил его сегодня на ужин. «Да не кипятись ты так», – добродушно пробурчал Малкольм, имитируя тяжелый шотландский выговор.
Макфэй улыбнулся, согретый этим проявлением дружелюбия.
– Ты… – Стук в дверь оборвал его на полуслове.
– Войдите.
Дмитрий ворвался в комнату, как ураганный порыв ветра, не закрыв за собой дверь.
– Ты сошел с ума, Малк? Как дом Струанов может поддерживать этих говнюков, требующих запретить опиум и оружие?
– Нет никакой беды в том, чтобы занять высокоморальную позицию, Дмитрий.
– Нет, есть, клянусь Богом, если это позиция сумасшедшего. Если «Струан и Компания» так смотрят на это, то нам, остальным, придется катить этот ком в гору. Чертов Крошка Вилли воспользуется этим, чтобы… – Он замолчал. В комнату без стука вошел Норберт Грейфорт.
– Ты совсем спятил, черт подери?! – проревел Норберт, навалившись на стол и размахивая газетой перед лицом Малкольма. – А как же наше, черт возьми, соглашение действовать заодно, а?
Малкольм не мигая смотрел на него, ненавидя его всей душой. Его лицо сразу побелело.
– Если хочешь встретиться, запишись на прием, – произнес он ледяным тоном, держа, однако, себя в руках. – Я занят. Убирайся. Пожалуйста!
Норберт вспыхнул; он тоже был предупрежден сэром Уильямом держаться пристойно или пенять на себя. Его лицо исказила злобная гримаса.
– В среду, рано утром, клянусь Богом! Ты только приходи, черт бы тебя побрал! – Он круто повернулся на каблуках и вышел, громко хлопнув за собой дверью.
– Отвратительные манеры у этого ублюдка, – мягко произнес Малкольм.
В другой раз Дмитрий рассмеялся бы, но сейчас ему было не до веселья.
– Раз уж об этом зашла речь, могу сразу сказать тебе, что не буду принимать участия в этой «встрече» в среду.
– Это твое дело, Дмитрий, – ответил Малкольм. Краска постепенно возвращалась на его лицо. – У меня по-прежнему остается твое слово, слово чести, что никто ничего не узнает.
– Разумеется. – Тут у Дмитрия вырвалось: – Не делай этого, ты можешь серьезно пострадать.
– Я уже серьезно пострадал, старина. Пожалуйста, не беспокойся на этот счет. Если Норберт придет, как мы договорились, он… – Малкольм собирался сказать «он покойник» и испытывал большое искушение посвятить Дмитрия в план Горнта, он уже объяснил его Макфэю, который, скрепя сердце, согласился, что план может сработать, но решил промолчать. Вместо этого он сказал:
