— Он самый. Отец Александры был мелким чайным и хлопковым маклером, одним из вкладчиков компании брата Уилфа, и вот теперь ехал в Лондон, чтобы работать у Ротвелла по контракту на три года в качестве консультанта по хлопку — «Купер-Тиллман» была их основным поставщиком. Семья пробыла в Англии чуть меньше года. К несчастью, родители тяжело заболели, что неудивительно, а? Туманы и эта погода, я сам едва не умер, пока жил там — я провел в Лондоне два года, стажируясь у Броков, один — у Ротвелла. Как бы там ни было, Тиллманы решили вернуться домой. На полпути через Атлантический океан Александра обнаружила, что беременна.
— Ай-й-йа, — пробормотал Малкольм.
— Да. Шок, добавившийся к болезни её обожаемого отца, убил его. Ему было тридцать семь лет. Его похоронили в море. В свидетельстве о смерти, выданном капитаном, значился просто «припадок безумия», но и она и её мать знали, что истинной причиной явилось это страшное открытие. Александре только что исполнилось шестнадцать, она была прелестна, как картинка. Это случилось в 1835 году, двадцать семь лет назад. Александра родила сына, меня. Для незамужней девушки иметь внебрачного ребенка, быть падшей женщиной… в общем, мистер Струан, мне не нужно вам рассказывать, какая это катастрофа и позорное пятно, при том, что в Алабаме всегда строго чтили Писание, в нашей части, и Тиллманы были аристократами. Ранее мы говорили с вами о чести, я говорил правду, когда сказал, что мы серьезно относимся к чести и к бесчестью. Вы позволите? — Горнт показал на шампанское.
— Пожалуйста. — Малкольм не знал, что ему ещё сказать. Голос американца звучал ровно, приятно, бесстрастно — просто рассказчик, повествующий историю былого. Пока что, мрачно подумал он.
Горнт налил Струану, потом себе.
— Общество отвернулось от моей матери и её матери, как и семья Тиллманов, даже её брат обратился против неё. Когда мне было три года, моя мать встретила виргинца, переселившегося в Америку из Англии — Роберта Горнта, джентльмена, экспортера табака и хлопка, большого любителя карт из Ричмонда. Он влюбился в неё, а она в него. Они уехали из Монтгомери и обвенчались в Ричмонде. Они сочинили историю о том, что она вдова, вышедшая замуж в шестнадцать лет за кавалерийского офицера-янки, которого убили в войнах с индейцами сиу. Ей в ту пору было девятнадцать.
Несколько лет все шло более-менее нормально. До 1842 года — через год после того, как Дирк Струан практически в одиночку основал Гонконг, за год до вашего рождения. 1842 год был тяжелым для Гонконга: смертельная лихорадка Счастливой Долины, малярия, «опиумная война» с Китаем, страшный тайфун, уничтоживший город на острове, и он был стократ тяжелее для «Благородного Дома», потому что тот же самый тайфун убил великого Дирка Струана. — Глоток шампанского. — Он был виновен в смерти Уилфа Тиллмана и в разорении семьи Тиллманов.
— Я ничего не знаю об этом. Вы уверены?
Горнт улыбнулся своей странной улыбкой, в ней не было и намека на враждебность.
— Да. Уилф Тиллман был болен лихорадкой Счастливой Долины. Дирк Струан раздобыл хинную корку, которая могла бы излечить его, но он не дал и не продал её Тиллману, желая его смерти, как и Джефф Купер. — В его голосе зазвенела сталь. — Этот бостонский янки хотел, чтобы он умер.
— Почему? И зачем тайпэну было желать смерти Тиллмана?
— Он ненавидел его — у него были другие взгляды на жизнь, чем у Уилфа. Среди прочих причин, Уилф владел рабами, что ни в те времена, ни сейчас не является противозаконным в Алабаме. И ещё чтобы помочь Куперу стать единоличным владельцем компании. После того как Уилф умер, Джефф Купер за гроши выкупил его долю и прекратил переводить остававшиеся деньги моей семье. Дирк был виновен в этом.
— Мы действительно имеем совместное предприятие с компанией «Купер-Тиллман» по добыче хинной корки, мистер Горнт, — сказал Малкольм, — и мы старые друзья. Что же до остального, мне ничего не известно о том, и я в это не верю. Я проверю вашу историю сразу же, как только вернусь в Гонконг.
Горнт пожал плечами.
— Много лет назад Купер сам признался, что никогда не одобрял Уилфа Тиллмана. Вот его собственные слова: «Послушайте, молодой человек, Уилф заслуживал всего, что получил, он был работорговцем, и помощи от него я не видел никакой, он за всю свою жизнь и одного дня не проработал, ваш благородный южанин был никчемным человеком. Дирк был прав, когда отдал то малое количество хинной корки, что у него оставалось, другим, кто, по его мнению, того заслуживал. Это моим трудом, только моим, была создана компания, которая кормила и одевала вашу мать, отчима и вас все эти годы…»
Лицо Горнта исказилось, потом опять стало спокойным. Внешне.
