— Но тогда любой прохожий мог бы невольно наступить на нас, и мы лишились бы жизни, — сказал его коллега справа. — И у нас не было бы права даже пискнуть. Пусть простят меня уважаемые коллеги, но я не вижу смысла… Зачем нам выбираться отсюда? Где мы найдем такой комфорт?
Существа-джентльмены задумались, протягивая ноги к огню и попыхивая трубками.
— Вы правы, — сказал первый. — Единственное неудобство здесь — смех этой толпы, там — снаружи.
— А, толпа, — ответил его коллега. — Она смеялась над нами и раньше, ведь правда? И потом, если мы, с ее точки зрения, за решеткой, то с нашей точки зрения — сама эта толпа за решеткой. Следовательно, разве у нас нет права смеяться над ней так же, как она смеется над нами?
— Прекрасно, это решает вопрос, — хором закричали джентльмены и, видимо, уставшие от плодотворного разговора, приготовились вздремнуть.
Но тут один из зрителей бросил в клетку кусок желированной каши. Джентльмены повели носами. Первый взглянул краешком глаза и начал тихонько пробираться к каше. Остальные последовали его примеру. Каждый пытался проползти к вкусной каше так, чтобы коллеги его не заметили. Но, убедившись, что это невозможно, все одновременно набросились на добычу. Вокруг раздавались крики и ржанье, заглушаемые гомерическим смехом публики. Трубки джентльменов валялись по полу… Отдаляясь от этой клетки, я успел прочитать надпись: «Говорящие животные. Питаются кашей. Безопасны».
Следующая клетка преподнесла нам скучный диалог. В ней сидели два дистрофических существа с лысыми головами. Они рассуждали.
— Великий Йауиюайя был непогрешим, — говорило одно существо.
— Да, непогрешим, — подтверждало другое.
— Непогрешим, как Супердоор?
— Как он, — флегматично отвечало другое существо.
— Но Йау утверждает, что Эргон — нематериален.
— Да, утверждает.
— А мы знаем, что он материален.
— Да, знаем.
— В таком случае Йау ошибается?
— Очень возможно.
— А мы правы?
— Да, мы правы.
— А в чем же тогда наша ошибка?
Второе существо широко зевнуло и вздохнуло:
— Сколько раз объяснять тебе? Наша ошибка в том, что мы не пошли и не сказали о наших сомнениях тому старому дураку из четвертого корпуса…
— Это не существенно с философской точки зрения, — сказало первое существо. — Итак, великий Йау был непогрешим.
— Да, непогрешим…
Мы сбежали от этих скучных животных и даже забыли прочесть надпись на их клетке. Но зато следующая надпись сразу бросилась нам в глаза: «Вздыхатель». Вздыхатель прогуливался по клетке спиной вперед, потому что лицо его находилось со стороны спины. Он лил слезы и упорно повторял:
— Когда-то все было по-другому… Дооры были другими… Они меня понимали. Они меня ценили. Я их рисовал и они меня ценили. Я мял, давил, душил, отстранял, отнимал, раздавал, умиротворял, повышал, понижал, советовал, наказывал… И они меня ценили… А сейчас?!
На соседней клетке висела табличка: «Животное — мечтатель о будущем». Обитатель этой клетки не говорил и вообще ничего не делал. Он просто лежал на полу, глядя задумчиво в потолок, с трудом сдерживая дыхание для того, чтобы его не услышали и не посчитали живым. Перед этой клеткой зрители даже не останавливались.
Мы продолжали осмотр зоопарка. Оказалось, что у большинства экспонатов были какие-нибудь идефиксы. Одни внушили себе, что без письменности Эргон не может существовать, и, не имея чем писать, царапали ногтями по полу клетки. Другие настаивали на том, чтобы вместо блуз с коричневыми кругами на груди, эргонцы и эргонки ходили бы обнаженными по пояс, потому что это было бы экономичнее.
Третьи предлагали закрыть Селену-2 — когда я спросил Юй Оа, что это означает, он ответил, что Селена-2 — второй, более далекий естественный спутник Эргона, на котором обитают эргонцы, страдающие тяжелой девиацией. Четвертые клялись, что не сделали ничего и даже не помышляли ни о чем, и это вызывало гомерический смех публики. Пятые сожалели о том, что ничего не сделали и даже не помышляли ни о чем и т. д. Некоторые же просто молчали и с удивительным безразличием наблюдали за веселыми фелиситеанами. А имелись и такие, которые не просто молчали, но закрывали глаза, затыкали уши пальцами и лежали в своих клетках ни живы ни мертвы — это были ужасно печальные животные. На их клетках не было надписей.
Последняя клетка, в которую мы заглянули, была очень тесной.
Ее обитатель стоял, прижавшись к железным прутьям решетки, и задавал вопросы:
— Почему? Как? До каких пор? Откуда? В каком смысле? Неужели? Возможно ли? Как так? Действительно ли? Каким образом? Не слишком ли? Который час? В каком веке мы живем? Вы эргонец или грязный нигилианец? Почему вы так смотрите на меня? Эргон — это планета, и если планета, почему она не вращается? Что вы себе позволяете? Разве это можно? О чем я говорил? Кто это сказал? Как сказал? Доор засмеялся или нахмурился? А вы что сказали? Сколько дней в декаде?..
Я не знаю почему, но именно перед этой клеткой я тоже почувствовал себя печальным животным. Лала Ки посмотрела на меня и взяла под руку. Мадам Оа обернулась ко мне и спросила, как я себя чувствую.
