Бабка потерла руки и принялась разводить печь.
ОГОНЬ. ПЛАМЯ СВЕТА И ТЬМЫ. ДУША И ТЕЛО. ЧЕРНЫЕ СИЛЫ ГРЫЗУТ ДЫРЯВЫЙ ЧЕРЕП.
Кот-баюн посмотрел на Гросину ногу и прослезился, при этом слюнки у него так и текли…
Ведьма поставила перед гостем чугунок и пропала.
Шелестели листья. Глаза привыкли к темноте и ясно различали окружающее, небосвод пуст как непросвечиваемый колпак. В стороне, у болота, зажегся огонек. Царапая о колючки ноги, Грося направился к свету.
«Я уже начал адаптироваться, — подумал утопленник и покрепче сжал тесак. — Но надо думать, как отсюда выбираться. Не вечно же здесь промерзать».
Двое, при освещении переносного фонаря, сидели играли в карты. Грося несказанно обрадовался и приободрился. Теперь он не один!
Неизвестные повернулись к Гросе, улыбнулись и обнажили длинные загнутые клыки. Вурдалаки!
НЕ ИДИ ТУДА, ЕСЛИ НЕ ЗНАЕШЬ КУДА. Черные капли, похожие на горох, медленно сыпались через пустые глазницы черепа.
«Бежать, драпать, сматываться,» — вопил мысленно Грося, продираясь сквозь густой терновник. Тесак был как никогда кстати; пробираться с ним легче.
Акулов выскочил на берег пруда. Русалки плескались и посылали воздушные поцелуи ангелам. Утопленник разогнался и ласточкой прыгнул в воду. Когда круги разошлись, все стало приходить на круги своя.
Гросю откачали в рыбацком баркасе. Он глотнул из поднесенной к губам фляжки спирта и почувствовал себя в норме. В голове было пусто, как в колоколе. Акулов приподнялся и почувствовал в руке предмет. Пальцы сжимали тесак мясника.
«Откуда это? Странно. Ножичек для мяса нужнее рыбакам, — подумал бывший утопавший. — а мне пора домой к жене и детям.»
Волны за кормой играли как живые. Солнышко светило и пускало теплые лучи на плечи людей.
Убранство здешнего обиталища не блистало роскошью. Место над входом занимала медвежья голова, в центре избы печь-лежанка, затем стол, лавка и шкаф со всякой колдовской дрянью. По углам висели горящие свечи.
Кот-баюн заунывно затянул похабненькую частушку.
Грося зачерпнул душистую бурду, и громко и с хрипом зашелся в аллергическом кашле; в ложке копошились свежие личинки мухи.
Вырвало.
Громко, надрывно, держась за живот, захохотала лежащая на печи старуха.
Ведьма медленно наступала на Акулова, ее руки тянулись вперед. Ее лицо исказила ядовитая гримаса. «Поганка сморчковая», — не без отвращения пробормотал пойманный в клетку разум Гроси. Но тут утопленник нащупал нож, или вернее, большой увесистый тесак мясника.
Взмах, еще один, еще.
Старуха затряслась как паралитик, глаза провалились в глазницы, волосы вылезли, нос вывалился, зубы оскалились. Налетел ураганный вихрь ветра, громко вырвал дверь и ставни на окнах, побил стекла, затушил свечи и засвистел, зашумел. Повеяло трупным запахом.
Грося почувствовал на руке когти. Кого? Ведьмы! Он вырвался и быстро выскочил наружу.
ГРАНЕНЫЙ СТАКАН С МЕРТВОЙ ВОДОЙ. ПРОСТАЯ ПОСУДА, НО С ЦЕННЫМ НАПИТКОМ! ГОРЬКО. ПРОТИВНО. НУЖНО ЗЕЛЬЕ ЖИЗНИ.
«И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке; и поместил там человека, которого создал».
Я болен…
Я сошел с ума…
Я не знаю, что со мной.
Медузье тело океана. Беспощадное солнце, стягивающее кожу на черепе, сжигающее воздух для легких. Рыхлое фиолетовое небо, дрожащее мыльным пузырем.
И тоскливо падающий на бок корабль…
Мгновение времени, вздутое до Вечности, и внутри мы: маленькие, слабые, беззащитные.
Предсмертная слабость рук и ног. Невыносимое желание проснуться. Красная, липкая волна в лицо.
И внезапно, словно в детских снах, деревянный борт шлюпки.
Сладкое наползание Небытия… Откуда эта колыбельная? Чье ласковое дыхание касается моей кожи?
Райскими вратами лопнул Вселенский Пузырь!
Ом-м-м-м-м-м!
Я боюсь просыпаться. Открыть глаза — значит отдать себя на растерзание хищным, торопливым будням. Время — людоед. Оно высасывает нашу жизнь, нашу плоть, оставляя лишь отчаяние и тоску по бессмысленно прошедшим дням.
Радужные пузыри кружатся и лопаются…
Это взрываются и гаснут Мгновения Моей Жизни.
Я лечу… Серебристые облака покачиваются подо мной. Я могу нырнуть в них, могу взмыть ввысь. Но мне приятно просто парить, раскинув руки, и видеть под собой плывущие Мгновения и тосковать по каждому прошедшему и радоваться вновь родившемуся… Это не сон!
Корабль погиб и погибли люди. И я один на древней ветхой Ладье посреди бесконечного океана…
Господи-и-и…
Я спокоен.
Я помню и отчаяние, охватившее меня, и желание покинуть Ладью, чтобы умереть. Все это пропало, как только невидимая, теплая Ладонь коснулась моей головы…
Я стою и ощущаю себя скорее мачтой, нежели человеком. Мое тело не подчиняется мне. Мои ноги вросли в дно Ладьи. Но страха нет. Теплая Ладонь согревает мой затылок. Я спокоен.
