Жена засела в спальной комнате, как в бомбоубежище, закутавшись в одеяло, как в броню, и боялась двинуться с места. Мне приходилось подолгу стоять у двери и просить ее открыть дверь.
– А петуха рядом нет? – боязливо допытывалась она.
– Нет, – отвечал я.
– Точно нет?!
– Да нет же! Он далеко.
– Ты не ошибся?!
– Нет.
– Не обманываешь?
Она выматывала меня своей недоверчивостью.
Эта пернатая скотина так застращала мою жену, что та перестала появляться в столовой, рискуя умереть от голода. И в кухне тоже не появлялась, обрекая и меня на голодную смерть.
Спасение от петуха я нашел, взяв в руки швабру. Это было единственное орудие, которого он боялся. Завидев в моих руках этот чудный прибор, он с ненавистью смотрел на него, но приближаться не смел. Я даже садясь за стол попить чаю, ставил швабру рядом с собой. Я не выпускал ее из рук ни на секунду, как солдат оружие на боевом посту. Петух воинственно ходил рядом, подленько ожидая, когда я забуду ее где-нибудь. Такое случалось, и я получал очередную порцию безжалостных атак. Количество синяков потихоньку росло. От наших стычек по дому мела метель из перьев. Пылесосить теперь было некому, и все комнаты превратились в единый курятник. Не удивительно, что петух чувствовал себя здесь, как у себя дома. Я, наоборот, в гостях у него.
– Неблагодарное существо, – разочарованно сказала жена на третий день заточения в спальне, жалобно вздыхая от тяжких дум. – Бесполезное. Весь в тебя. От него надо избавиться.
– Как?
– Выгони его из дома.
– Он же пропадет от голода, замерзнет зимой.
– Пусть замерзает, если не соображает ничего.
– Бесчеловечно. Тебе не кажется?
– Тогда отруби ему голову. Я сварю из него суп. В деревнях поступают просто: тюк и готово.
– Жестоко!
– Сам виноват, гад последний!
– А кто ощипывать будет?
– А ты не умеешь? Нет, ты ничего не умеешь, не головы рубить, не ощипывать. Не умеем мы, горожане, жить по-человечески, – горько вздохнула она.
Безысходность раздавила ее окончательно. Она впала в ступор. Сидела, не шевелясь, и смотрела в одну точку. Я не припомню, чтобы она когда-нибудь целый день не замечала меня и ничего не говорила. Вид у нее был такой, как будто на ее глазах рушится весь мир, будто она решилась убить не петуха, а саму себя.
Вечером к ней пришел, наконец, здравый смысл.
– Отвези его обратно бабушке, – сказала она обреченно.
– Этим бессердечным людям?
Мой друг, сидящий в кресле напротив меня, вдруг замер на полуслове, прерывая рассказ, увидев входящую в комнату жену. Замолчал, как опытный заговорщик, и посмотрел на нее, улыбаясь.
Жена у моего друга энергичная, в меру полная (кровь с молоком!) женщина, веселая и с юмором. Они всю жизнь друг про друга правдивые анекдоты сочиняют. Такое вот семейство. Их веселые и беззлобные россказни легко слушать. И каждый рассказывает одну и ту же историю по-своему и всякий раз по-новому.
– Опять обо мне байки рассказывает! Опять врет! – заулыбалась она в ответ мужу, присаживаясь на диван. – Вот так всегда, – обратилась она ко мне, – болтает обо мне всякую ерунду. А сам… Знаток петушиный! Забыл, как два года назад Тузика чуть не угробил?
Тузик – смешная, рослая, лохматая дворняжка, с размашистыми ушами. Сторож с добродушной мордой, на которой написано обращение ко всякому человеку: укради меня, я тебя люблю. Живет Тузик у них беззаботно третий год на заднем дворе и своим поведением показывает, что доволен жизнью. Про него услышать побасенку поинтересней, чем про петуха.
– Приспичило ему собаку завести, – начала жена и засмеялась лукаво, глядя на мужа. Тот улыбнулся добродушно:
– Сейчас наговорит!
