— Это ничего, — сказала она. — Когда люди идеально вежливы, обычно это означает, что на самом деле им все равно. Некоторая неловкость означает большую честность.
— Пожалуй, ты права. Я никогда об этом не задумывался.
Она погладила его по лицу. Щетину на подбородке можно было различить, и Флик поняла, что рассвет уже забрезжил. Она заставила себя не смотреть на часы — она не хотела знать, сколько времени им осталось.
Она еще раз провела по его лицу, ощупывая его топографию — кустистые брови, глубокие глазницы, большой нос, покалеченное ухо, чувственные губы, сильный подбородок.
— У тебя есть горячая вода? — вдруг спросила она.
— Да, это номер люкс. В углу есть раковина.
Она встала.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Оставайся здесь. — Она прошлепала босыми ногами в угол, чувствуя его взгляд на своем обнаженном теле и сожалея о своих слишком широких бедрах. На полке над раковиной стояла кружка с зубной пастой и деревянной зубной щеткой, насколько она могла понять, французского производства. Рядом со стаканом лежали безопасная бритва, помазок и стояла чаша с кремом для бритья. Открыв кран горячей воды, она подставила под него кисточку и взбила пену в чаше.
— Так что? — сказал он. — Что там такое?
— Я собираюсь тебя побрить.
— Зачем?
— Увидишь.
Покрыв его лицо пеной, она достала бритву и наполнила горячей водой стаканчик для чистки зубов. Оседлав его точно так же, как это было, когда они занимались любовью, она стала брить его осторожными, деликатными движениями.
— Где ты этому научилась? — спросил он.
— Не надо разговаривать, — сказала она. — Я много раз видела, как моя мать брила отца. Папа был пьяницей и к концу жизни не мог твердо держать бритву, так что маме приходилось ежедневно его брить. Подними подбородок.
Он покорно подчинился, и она выбрила чувствительный участок на самом горле. Закончив, она смочила фланель в горячей воде и протерла его лицо, после чего, похлопывая, осушила его чистым полотенцем.
— Нужно было бы нанести тебе на лицо крем, но я готова спорить, что для этого ты чересчур мужественен.
— Мне это никогда не приходило в голову.
— Ничего страшного.
— Что дальше?
— Помнишь, что ты делал со мной перед тем, как я потянулась к твоему бумажнику?
— Да.
— Ты не догадался, почему я не дала тебе это продолжить?
— Я решил, что ты спешишь… к соитию.
— Нет, просто твоя щетина царапала мои бедра в самом нежном месте.
— О, прости!
— Ну, ты можешь загладить свою вину.
Он нахмурился.
— Как?
Она притворно застонала от отчаяния.
— Ну же, Эйнштейн! Теперь, когда твоей щетины больше нет…
— А… теперь я понял! Значит, ты для этого меня побрила? Ну да, конечно. Ты хочешь, чтобы я…
Улыбаясь, она легла на спину и раздвинула ноги.
— Такого намека тебе достаточно?
Он засмеялся.
— Кажется, да, — сказал он и нагнулся над ней.
Она закрыла глаза.
Старый бальный зал находился в разбомбленном западном крыле шато Сан-Сесиля. Помещение было повреждено лишь частично — с одной стороны громоздилась гора мусора, квадратных камней, резных фронтонов и кусков расписанной стены, но другая сторона оставалась нетронутой. Эффект получился довольно живописный, подумал Дитер, глядя, как лучи утреннего солнца сквозь огромную дыру в потолке освещают ряд полуразрушенных колонн, словно на викторианской картине, изображающей древние руины.
Дитер решил провести совещание именно в бальном зале. Альтернативой служил кабинет Вебера, но Дитер не хотел, чтобы у кого-то сложилось впечатление, будто Вебер здесь командует. В помещении располагалось небольшое возвышение, вероятно, для оркестра, на котором он разместил доску. Участники совещания принесли стулья из других частей здания и аккуратно расставили их перед возвышением в четыре ряда по пять штук — как и подобает настоящим немцам, с тайной усмешкой подумал Дитер; французы разбросали бы их где попало. Вебер, который и собирал людей, уселся на возвышении лицом к аудитории, тем самым подчеркивая, что он один из начальников и не подчиняется Дитеру.
Наличие двух начальников, равных по званию и враждебно относящихся друг к другу, представляет собой величайшую угрозу для операции, подумал Дитер.
На доске он нарисовал мелом точную карту деревни Шатель. Она состояла из трех больших домов — вероятно, ферм или виноделен, плюс шесть коттеджей и пекарня. Здания группировались вокруг перекрестка, с виноградниками к северу, западу и югу, а на востоке находился большой выгон длиной с километр, граничивший с просторным прудом. Дитер догадывался, что это поле используется как пастбище из-за того, что почва здесь слишком влажная для винограда.
