В лицо ударил прохладный ветер, отвлекший девушку от созерцания лесных красот. Вспомнив о найденной дудочке, девушка достала инструмент из кармана и поднесла поближе к лицу. Найденная вещица была вырезана из неизвестного материала, на ощупь напоминавшего коровий рог. Потемневшая от времени, она всё еще сохраняла свой первоначальный облик, который был для Сайофры загадкой. Неизвестные картины были вырезаны на обратной стороне дудочки. На них изображались два странных человекоподобных существа в многослойных нарядах, которые о чём-то говорили друг с другом. Их уши были неестественно вытянуты, а длинные волосы заплетены в тонкие косы. Вокруг картины резчик изобразил непонятные символы. Некоторые из них девушка видела на ожерелье из самолуса, которое носила старая Кианнэйт. После смерти праматери оно торжественно висело на стене одинокого дома, где старуха доживала свои последние годы. В тот дом никто не ходил, лишь изредка Изибил отправляла туда старшую дочь подмести да протереть пыль. Поговаривали, что по ночам из того дома доносятся голоса, один из которых принадлежит покойнице. Проверять никому не хотелось. К тому же, друид Андекамул запретил туда ходить без особого дела.
Сайофра поднесла инструмент к губам и неуверенно дунула, зажав одну дырочку указательным пальцем. Мелодия получилась протяжная и некрасивая, словно кто-то стонал из подпола. Девушка дунула ещё раз, на этот раз зажав две дырочки. Получилось лучше.
Увлекшись игрой, Сайофра не заметила, как деревья за её спиной медленно раздвинулись, обнажая скрытое от человеческих глаз золотистое поле. Услышав шорох за спиной, девушка резко повернулась и выронила найденную вещицу. Деревья медленно сдвигали тяжёлые ветви обратно. Сглотнув вставший в горле крик и успокоившись, она подошла поближе к деревьям и потрогала шершавые толстые стволы, словно хотела проверить, не наваждение ли это. Присев за кустами можжевельника, Сайофра снова заиграла, наблюдая за неспешно раздвигающимися тяжелыми ветвями и кустарниками.
Представшая перед ней картина врезалась в память, словно нож, пронзающий нежную плоть. За порослью травы и непролазных кустов открылось поле, которого прежде никогда не было в этих краях. Трава на нём казалась мягкой, словно шерсть молодого котёнка, и имела золотистый цвет летнего заката. По краям поля росли яблоки и груши, плоды которых переливались бронзой в свете стремящегося к горизонту солнца. По лугу гнала белых, как топленое молоко, коров с серебристыми рогами юная пастушка в многослойной одежде, отточенной дорогими камнями и тканями, о каких Сайофра лишь слышала в сказках. Наряд девушки переливался в лучах солнца всеми цветами, какие себе только можно вообразить. Казалось, будто сверху его окутывает тонкая сияющая пелена. Пастушка гнала волшебное стадо к зеленеющему вдалеке огромному холму. От изумления забывшая о дудочке Сайофра перестала играть, и чудесная картина скрылась за опушкой Священного леса.
– Что это ты тут делаешь? – раздался скрипучий голос над головой девушки. – А ну дай сюда!
Друид Андекамул, выходивший из Священного леса после долгих поисков вербены, не мог пройти мимо незнакомых ему звуков, доносившихся с хорошо знакомых полей. Он выхватил у Сайофры инструмент и принялся пристально его рассматривать, тщательно вглядываясь в рисунки и символы.
– Я…– девушка хотела объясниться, но под гневным взглядом служителя культа запнулась.
– Ты хоть знаешь, что это, глупая девчонка? Где ты это взяла? – повышая голос, Андекамул сжал дудочку в руке.
Не дожидаясь ответа, друид развернулся и пошёл к селению. Сайофра побежала следом, опасаясь навлечь на себя ещё большие неприятности. Она виновато опустила глаза и не решалась сказать даже слово, слушая гневную тираду друида.
– Да будет тебе известно, что это – альвийская дудочка, которую эти создания используют, чтобы завлекать таких дурех! Я всем говорил не поднимать странные вещи в лесу и уж тем более ими не пользоваться. Знаешь, что было бы, поиграй ты ещё немножко? Ушла бы навсегда в лес! Одному Отцу известно, что там с тобой сделали бы эти злобные твари!
Гневный Андекамул не замечал никого вокруг. Опираясь на священный посох, казалось, он был готов прямо сейчас убить им несмышленую девчонку. На крики жреца из дворов повыскакивали все соседи, в числе которых был и сам ват Матуген, сын Медведя. Грузный и сильный, по сравнению с Андекамулом он выглядел настоящей скалой, выточенной суровыми дождями и холодными ветрами. Шкура убитого им в молодости медведя украшала затылок Матугена, прибавляя ему роста и мужественности. Провидец нахмурил брови, обведя взглядом дудочку, которой размахивал друид.
– Сегодня же сжечь эту проклятую чужеродную вещь! – заключил Андекамул после долгой речи о людской глупости и отсутствии уважения к словам друида.
– Ты, верно, сошёл с ума, жрец, – покачал головой Матуген. – Нельзя жечь эльфийские дудочки. Тебе ли не знать, чем это закончилось, когда длинноногая Бернас сожгла такую вещь!
