Ставки сделаны. Ставок больше нет. Вы поставили на кон все, что имели. За проигрыш придется платить, ровно, как и за победу. Это не игра без жертв, и фигуры в ней люди. Каждый здесь играет сам за себя, кроме коня, у которого здесь, как водится, нет масти. Да и как ей быть, как ты на сером поле, где белое – недостаточно белое, а черное – слишком черное.Северо-Восток США относится к самым густонаселенным районам страны. Нордэм типичный мегаполис территории промышленного Севера с многомиллионным населением. Социальные проблемы здесь обострены до предела: криминал, коррупция, безработица, расслоение, нехватка жилья, наплевательское отношение властей к выходцам из неблагополучных районов. Как выясняется, наличие средств и положения в обществе так же не гарантируют обретение личного счастья. Деньги не приносят любви, власть – долгожданный покой, а внутренние демоны оказываются вполне реальными.Содержит нецензурную брань.
С высоты одного из самых высоких зданий старого города его окрестности выглядели также уныло, как если бы осматриваться вокруг, стоя на одной из многочисленных серых улиц. На северной окраине Нордэма некогда бывшей сердцем многомиллионного мегаполиса раскинулась промышленная зона, простиравшаяся вокруг на много миль практически до самого горизонта. Бесконечная череда заводов и цехов, окутанная стальной паутиной энергосети, устремила в хмурое небо острые иглы сотен высоченных труб, дымились из которых от силы десятки. Жилой сектор обходил заводы по периметру кольцом из кварталов полуразваленных домов с изредка не к месту понатыканными между многоквартирными зданиями монументальными постройками, которые достались старому городу в наследство от предыдущей эпохи становления Нордэма.
Выглядело до нелепого абсурдно, когда бывший оперный театр соседствовал с красной кирпичной многоэтажкой, у которой окна забиты досками и фанерой, а стекла в них отсутствуют напрочь. Проще говоря, более ранний исторический слой жизни города с четырехвековой историей пробивался наружу из-под не до конца вытравленных, засеянных поверх и на скорую руку всходов инфраструктуры промышленного гиганта, в итоге смытых волной всемирной глобализации современного мира. Монументальных зданий было немного, и смотрелись они среди обшарпанных жилых муравейников скелетами исполинских секвой посреди тополиной рощи, которую то и дело сносил соленый морской ветер с Залива. В начале прошлого века земля под этими домами стоила баснословных денег, но сносить их и в настоящем табу, хоть состояние памятников культуры было немногим лучше стоявших рядом более современных построек.
Время не щадит никого. Время беспощадно, и уже поверх слоя из жилищ для местных работяг ложится пришедшая сюда вездесущая современность, обтянутая кабелями из оптоволокна, увешанная спутниковыми тарелками и неоновыми вывесками. Старое еще не до конца умерло, а новое уже пустило корни в благодатную почву. Столовые переквалифицируются в забегаловки с фастфудом, заброшенная картинная галерея в ночной клуб, мелкие кафетерии, растеряв клиентов, подстраиваются под общий рынок спроса и смело продают алкоголь в любое время суток, именуя себя барами. Спрос регулирует предложение, а инфраструктура отвечает потребностям живущего здесь контингента, и каждый год бьет самую низкую планку среди наименее комфортабельных для проживания районов Нордэма.
Повсюду, куда не падал взгляд, встречалась серость и сырость, разбавленная тошнотворной пеленой выбросов с заводов в редкие безветренные дни. Стены с облупившейся краской, огромными кусками осыпавшейся штукатурки и трещинами, покореженная и заржавевшая арматура, торчавшая из стен, от которых отваливались целые куски, неуместно яркие вывески магазинов, продававших все возможное и невозможное, лишь бы выкачать последние деньги из кошельков местных жителей, вместе это составляло привычный городской пейзаж умирающего в предсмертных конвульсиях промышленного гетто.
И, конечно же, крыши. Крыши, крыши и крыши. Миллионы их. Они простирались на мили вокруг, и, казалось, ограничивались только подступавшим к берегам острова мутным водам Залива. На кромке воды примостились доки, где проглядывали мачты заходивших в порт немногочисленных судов, таких же, как и все здесь: старых и проржавевших, едва державшихся на плаву – как нельзя точное определения для всего, что касалось старого города. На востоке бесконечные серые ленты железнодорожных путей, сплетавшиеся магистралями в транспортный узел, уводили составы по перекинутым через реку мостам куда-то вдаль – в сторону Детройта и Чикаго, откуда давно уже не было тех длинных очередей, в которых раньше составы стояли сутками напролет.
Жители старого города знали, что никто не забыт, ничто не забыто – не их девиз. Они забыты. Они ничто. Толстосумы попользовались ими, нажив состояние, бросили их на произвол паскуды судьбы, уводя производство и деньги за границу, где дешевле и прибыльнее. Жителям промышленного гетто осталось лишь доживать свои дни, что они и делали. Каждый выживал, как мог, глядя на светлое будущее через воду Залива на соседний остров. Новые постройки, новые здания, отличные от домов местного гетто, новая жизнь. Проще построить заново, чем переделывать сломанное старое, что в итоге и произошло. Они ничто. Они забыты. Звери антропогенных ландшафтов в естественной среде обитания из серых бетонных улиц и разваливавшихся домов, возле которых мусорную свалку сложно отличить от клумбы.
