Для него, для нее, для Лиама. Обвинить во всем ее, а они, вроде, и ни при делах. Серый кардинал не справился с поставленной задачей. Ферзя убрали с шахматной доски, оставив на ней Короля и его пешку.
– Конечно, моя, – она и не пытается отрицать.
Понимает и не спорит. Она всегда понимает. Понимает его желание все контролировать, понимает умение брата плести интриги достойные ее самой, понимает их шаткое положение между «важные общественные деятели» и «организованная преступная группировка». Нужны информаторы? Вон они – слетелись и щебечут, чирикают о своем, – о голубином. Нужны манипуляторы – их здесь нет, слились с обстановкой. С бледными стенами, с серым полом и мигающими лампами.
– Если он умрет – это будет на твоей совести, Эванс, слышишь на твоей! – Адам топит лицо в ладонях и не ждет от нее пощады, пусть добывает, он готов.
– Конечно, на моей, – опять невыраженное опровержение при полном согласии. – Это же я дала слово, что Лиам не выходит на улицы, – невидимый удар полушепотом прошелся по нему, и он вот-вот упадет. – Это же я решила держать все под контролем, – ее следующий удар не ждет.
«Давай, Эванс, не скупись, бей в полную силу», – Адам уже был готов вынести все, что она скажет, осознавая свою, только свою, вину. Горькую, мерзкую, ядовитую.
– Это же я, – девчонка схватила его за локоть и дернула на себя, оттаскивая руку от перекошенного пристыженного лица, заставила посмотреть на нее, на ее презрение, на ее ненависть, на правду. – Я, а не кто-то другой, подвергла его жизнь опасности! – шипела, злилась, но не ударила, значит еще не перешла грань от слова к действию. Держится, а он уже в свободном падении.
Рвано дыша через нос, Адам посмотрел на нее с высоты своего роста, оглядывая, изучая, присматриваясь. Выискивая признаки лжи и обмана, подлога, а видел только непреложную истину, грязное серое пальто, лицо бледнее, чем обычно, и пустота в серых глазах. Бездонные темные омуты с его острыми подводными скалами и голодными чертями. Они терпеливо ждут уже годы. Ждут именно его, а он оказывается не готов.
– Пошла прочь, – выдавливает он из себя, шипит, как аспид, отдергивает ее руку от своего локтя, отталкивает. – Исчезни, – зеленые глаза вспыхивают, и в радиоактивном море бушует шторм.
– Не вам решать, где мне быть! – тихий, едва различимый громовой раскат пробегает по его коже, а серые глаза темнеют, как небо перед грозой.
– Мне, – опровергает он. – Давно пора было, – и сам не верит в то, что несет. – Проваливай отсюда, – от него веет непонятно даже ему самому решимостью.
В грозовом небе лишь на мгновение вспыхивает молния, и неверие отражается в серых глазах на худом и бледном лице, а его это только подстегивает.
– Прочь, я сказал! – приказ, не просьба.
Она неподвижно застыла, бестелесным призраком повиснув перед дверью, за которой жизнь граничит со смертью.
– Не делайте того, о чем пожалеете, – пытается унять бушующий шторм, но слишком поздно. Все в нем сегодня слишком. – Не надо, – серый кардинал знает свое дело и ограждает Адама еще и от его же собственных ошибок, одна из которых сейчас сражается за жизнь, а он не видя броду…
– Я сказал, исчезни! – Адам хватает ее за локоть и тащит на себя. – Ты меня поняла? – пальцы стальным захватом сжимаются на подбородке, впечатываясь в бледную тонкую кожу ее нижней челюсти.
Пташки в холле почуяли неладное и засуетились. Стайка встрепенулась, нахохлилась и легким шуршащим движением крыльев двинулась к ним. Адаму их не сдержать. Только не сейчас, когда он слаб, и она явно сильнее. Кролик прыгнул на циркулярку, что уже перемалывает его кости. Адам стоит на своем:
– Кивни, если поняла, – знает, что она кивнет.
Она всегда кивала, хоть и делала все по-своему, но тихий шепот за спиной и шаги по коридору только подстегивают.
– Проваливай, – цедит он ей в лицо, наклонившись к ней низко, почти касаясь губами покрывшегося испариной лба с налипшими спутанными волосами.
Молчит. Молчит, сглатывает и кивает. Грозовое небо мрачнеет и затягивает беспросветными тучами, из которых вот-вот хлынет непрекращающийся ливень. Выскальзывает из его рук и мелкими шагами отступает назад к двери на лестницу. Не сводит с него глаз. Смотрит пристально долго с невысказанной болью. Она должна быть здесь. Дракон должен охранять свою Принцессу, и пташки знают.… Крадутся, перелетая с ветки на ветку, подбираются ближе. Чуть ближе и Адаму не успеть…
– Вон, – выплевывает он, и она устремляется к двери, налетает на нее всем телом, вынося и выбегая на лестницу, спотыкаясь, почти падая, уходит.
– Что-то случилось? – прощебетал над ухом Крис, когда дверь за ней захлопнулась.
– Пока без изменений. Стабильно тяжелое, – Адам пытается придать голосу ровное звучание, но выходит хрипло, злобно, рвано.
– Позови, если что понадобиться, – Оулли не верит ни на унцию, только сверлит карими глазами из-под огромных очков, но, проводив мотающуюся дверь долгим взглядом, возвращается к стае пташек, ждущих, когда их Принцесса опять запоет.
