Гана оглядела серый слой пыли, лежащий на полу, мебели и подоконниках, и тут до нее дошло, почему она в больнице не получила ни одной записки или передачи с фруктами, почему никто не интересовался ее состоянием. Она почувствовала острую боль в груди, и как из прорехи в мешке неудержимо сыплется на землю песок, так из сердца ее испарялось все, что еще привязывало ее к этому миру.
Она поняла, что Роза мертва.
Она встала и поспешнее, чем привыкла ходить в последние годы, направилась к выходу. Но ноющих ногах спустилась по лестнице, пересекла мощеную площадь, прошла мимо чумного столба, мимо дома «У двенадцати апостолов» и повернула на узкую улочку, ведущую к реке. Витрина часовой мастерской была грязная, стрелки на циферблатах пыльных часов неподвижно застыли. Гана схватилась за большую чеканную ручкуи подергала запертую дверь. Дернула еще раз, беспомощно огляделась кругом. Как будто кто-то выглянул в окно дома напротив и тут же отпрянул обратно.
Гана постояла немного в нерешительности, потом перешла на другую сторону улицы.
— Добрый день! — решилась она крикнуть в окно. Никто не отозвался, тогда она постучала кулаком в дверь. Над кустиками свеже-посаженной герани показалось лицо в очках.
— Добрый день, — снова поздоровалась Гана. — Я сестра пани Карасковой. Она запнулась, не зная, что сказать дальше. — Вы не подскажете, как я могу ее найти?
— Это вам надо в городской комитет, — ответил женский голос. Глаза за стеклами очков внимательно ее изучали, Гана чувствовала, как они сверлят ей спину, даже когда она сворачивала на улицу, ведущую обратно к площади.
Там в зале с красивыми сводчатыми потолками сотрудница загса сунула ей длинный алфавитный список фамилий и вышла. Тут были имена заболевших, больницы, куда их направили, даты приема и выписки. Рядом с двадцатью из них около даты значился крестик.
Так Гана Гелерова узнала, что Роза, Карел и двое их детей умерли. Когда сотрудница вернулась, Гана все еще сидела за столом и смотрела на имя сестры, напечатанное на пишущей машинке. Глаза у нее были сухими, в голове пустота. До нее не доносилось ни звука, только глубоко в груди зарождался ледяной холод, который начал разливаться по всему телу. Гана встала.
— Тут еще такое дело с похоронами, — сказала сотрудница. — Их похоронили за счет городского бюджета, так как было непонятно, когда… если… Но если находится живой родственник… — она смущенно откашлялась. — Такой закон, понимаете? Нужно возместить расходы.
Она пододвинула к Гане конверт.
Гана на нее даже не взглянула, оставила конверт на столе и повернулась к двери.
— Тогда мы вам пошлем почтой, — крикнула сотрудница ей вслед.
Гана закрыла за собой дверь. Обо мне, своей единственной родственнице, она даже не спросила.
Ярослав Горачек решил стать военным, когда ему исполнилось четыре года. Он точно помнил, как сидел у отца на плечах и с высоты, которой могли только позавидовать толпы собравшихся у площади людей, смотрел на военный парад в честь первой годовщины образования независимой Чехословакии. Ровные ряды и слаженно мелькающие ноги военных настолько поразили его воображение, что он маршировал всю дорогу домой, маршировал теперь всегда, когда ходил с мамой за покупками, и, несмотря на протесты родителей, маршировал даже по воскресеньям в церкви. Когда я еще жила у Гораче-ков, дядя Ярек, если был в хорошем настроении, за ужином иногда со смехом рассказывал, как звонко разносился топот маленьких ног под каменными сводами храма.
— Но потом папа сказал, что статуя Девы Марии нахмурилась из-за моего топота. С тех пор я перестал маршировать в церкви, но теперь меня туда было не затащить. Так я стал атеистом.
Я не знала, что значит атеист, и решила, что это какое-то военное звание, ведь дядя Ярек в конце концов и правда стал военным. Хотя сначала выучился у своего дяди на мясника.
Если задуматься, довольно подходящая подготовка для военного. Когда у Горачеков на обед было мясо, он всегда его разделывал. Брал нож — самый большой, который находил в ящике, — и мне приходилось отворачиваться, потому что у меня в голове обе его профессии перемешались и перед глазами возникали странные образы.
— Потом я пошел в армию, да так там и остался. Потому что армия заботится о своих.
Когда он произносил эти слова, все уже понимали, что следующий пассаж будет предназначен Густе, и смотрели на него. А Густа всегда делал вид, будто его вообще здесь нет. Он весь съеживался, уходил в себя, и взгляд становился отрешенным, как у тети Ганы.
— Армия дает человеку дисциплину и становится для него второй семьей.
Дядя Ярек горячился все сильнее, а Густа исчезал на глазах в ожидании предсказуемого финала.
— Я не мог учиться в военном училище, Густав. Но ты-то точно станешь офицером.
Он хлопал сына по плечу, нисколько не смущаясь отсутствием в нем энтузиазма к этим планам. Видимо, отец надеялся однажды сломить Густу, вдалбливая ему каждый вечер свои мечты, ведь и вода годами камень точит.
