Положил отрезанную голову своей матушки на поднос для пожертвований, пока прихожане пели «Отдайте все лучшее Господу». И заявил, что это самое лучшее, что у него есть. Баптистская Церковь Широкого Пути, где-то в глухой провинции. И был очень зол, как говорил доктор Лектер, что Христос все никак не приходит.
— Ты — Иссусс? — спросил он опять, на этот раз жалобно. Потом сунул руку в карман, вытащил сигаретный бычок, длинный, почти в два дюйма. Положил его на осколок тарелки и протянул ей как пожертвование.
— Сэмми, мне очень жаль, но я не Иисус. Я…
Сэмми вдруг ожил, заметался в ярости, что она — не Иисус, и его голос гулко понесся по коридору:
Он поднял осколок тарелки, занося его острый конец как мотыгу, и сделал шаг к Старлинг, ступив обеими ногами в лужу, лицо искажено судорогой, свободная рука цапает воздух в пространстве между ними.
Старлинг чувствовала, как шкаф больно врезается ей в спину.
— СМОЖЕШЬ ТЫ УЙТИ С ИИСУСОМ… ЕСЛИ БУДЕШЬ ХОРОШО СЕБЯ ВЕСТИ, — процитировала Старлинг, четко и громко, как будто он стоял далеко и она старалась до него докричаться.
— Ага, — сказал Сэмми совершенно спокойно и остановился.
Старлинг пошарила в сумочке, нащупала шоколадный батончик.
— Сэмми, у меня есть «Сникерс». Ты любишь «Сникерсы»?
Он ничего не ответил.
Она положила батончик на папку и протянула ему, как он протягивал ей осколок тарелки.
Он впился в батончик зубами, даже не сняв обертки, потом выплюнул бумагу и откусил еще, съев сразу половину «Сникерса».
— Сэмми, здесь кто-нибудь еще бывает?
Он пропустил ее вопрос мимо ушей, положил остаток батончика на свою тарелку и исчез за грудой матрасов, валявшихся в его бывшей камере.
— Это что еще за хреновина? — Женский голос. — Спасибо, Сэмми.
— А вы кто? — окликнула Старлинг.
— Не твое собачье дело.
— Вы здесь с Сэмми живете?
— Конечно, нет. Я сюда на свидание пришла. Может, оставишь нас в покое?
— Сейчас. Только ответьте на мой вопрос. Вы здесь давно?
— Две недели.
— Здесь еще кто-нибудь был?
— Какие-то бродяги. Сэмми их выгнал.
— Сэмми вас защищает?
— Поторчи тут с нами — сама узнаешь. Я могу ходить и нахожу чего пожрать. А у него есть безопасное место, чтоб спокойно пожрать. Многие так сходятся.
— И никто из вас не получает никакой помощи? Может, вы хотите, чтоб вас включили в какую-нибудь программу помощи? Я могу в этом посодействовать.
— Он уже пытался. Безнадега. Идешь туда, к ним, в большой мир, делаешь все это дерьмо, как тебе говорят, а потом возвращаешься обратно, все без толку. Ты что, ищешь тут что-нибудь? Чего тебе тут надо?
— Документы кое-какие.
— Если их тут нет, значит, их сперли. Не надо большого ума, чтоб понять.
— Сэмми! — позвала Старлинг. — Сэмми?
Сэмми не ответил.
— Он спит, — сказала его подружка.
— Если я оставлю вам денег, вы купите какой-нибудь еды? — спросила Старлинг.
— Не-а, я лучше выпивки куплю. Еду можно найти. А выпивку не найдешь. Смотри, чтоб тебе дверью по заднице не врезало, когда будешь выходить.
— Я оставлю деньги на столе, — сказала Старлинг. Она чувствовала себя так, словно бежит отсюда. И припомнила, как уходила от доктора Лектера, припомнила, как старалась держать себя в руках, когда шла к островку спокойствия и безопасности, каким ей представлялся пост санитара Барни.
Пользуясь светом, падавшим с лестницы, Старлинг достала из бумажника 20-долларовый банкнот. Положила деньги на брошенный, исцарапанный стол Барни и прижала пустой винной бутылкой. Развернула пластиковую сумку и засунула в нее папку Лектера с историей болезни Миггза, а также пустую папку Миггза.
— До свиданья. Пока, Сэмми, — сказала она человеку, который вышел было в большой мир, но вернулся в тот ад, который он знал лучше. Она еще хотела сказать ему, что Иисус скоро придет, но это прозвучало бы слишком глупо.
Старлинг выбралась на свет, чтобы продолжать собственное кружение в большом мире.
Если на дороге, ведущей в ад, есть боковые съезды, они, вероятно, очень похожи на въезд для машин «скорой помощи» в здание клинической больницы «Мизерекордиа» штата Мэриленд. Здесь, посреди замирающих завываний сирен и завываний умирающих, грохота перемазанных кровью каталок, криков и стонов, поднимаются столбы пара из канализационных колодцев, подкрашенные красным светом от огромной неоновой надписи «СКОРАЯ ПОМОЩЬ», напоминающей Моисеев столп огненный ночью, превращающийся в столп облачный днем.
Барни появился из этого пара, на ходу втискивая свои мощные плечи в куртку, наклонив вперед коротко стриженную голову и широкими шагами меряя разбитый тротуар, направляясь на восток, в сторону начинающегося утра.
Он на двадцать пять минут задержался на работе — перед этим полиция привезла пьяного «кота» с огнестрельным ранением; «кот» любил драться с женщинами, поэтому старшая сестра попросила Барни остаться и помочь. К Барни всегда обращались за помощью, когда в отделение поступал буйный пациент.
