— Я бы сказал — абсолютно ненужной словесной эквилибристики. И более того — даже неуместной. — Я пожал плечами. — У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на эзопов язык и прочие выкрутасы. Уж вы, во всяком случае, именно тот человек, с кем можно не бояться говорить честно и прямо.
— Рад это слышать, друг мой… Рад, хоть вы и все еще не до конца откровенны. Впрочем, это можно понять — ситуация, мягко говоря, необычная. — Гагарин едва слышно рассмеялся. — И все же я должен настаивать. Для тех дел, что нам обоим так или иначе предстоят, нужно полное, абсолютное доверие. И чтобы установить его, осталось сделать всего один крохотный шажок, друг мой.
— В таком случае, перестаньте говорить загадками, ваше сиятельство, — проворчал я. — На этот раз я вас не понимаю.
— Полагаю, все же понимаете. В конце концов, вы всегда были и, похоже, остаетесь одним из умнейших людей, которых я когда либо знал. И наверняка уже подготовились и к подобной… скажем так, ситуации. — Гагарин облокотился на столешницу, подался вперед и заглянул мне прямо в глаза. — Разве не так, ваша светлость?
Я почему-то сразу понял, что отпираться или изображать непонимание не стоит — бессмысленно. Да и, пожалуй, глупо. Даже если старик не заметил в полумраке кабинета, как я дернулся, даже если не видел зрачки глаз, которые наверняка на мгновение стали размером с золотой юбилейный империал — он уже и так все знал.
И окончательно убедился, вероятно, еще в тот день, когда сам же вытолкал меня на импровизированную сцену на складе в Шушарах, заставив толкать речь перед столичными аристократами.
Впрочем, ничего удивительного: если мою тайну «раскололи» покойные Распутины, подробности плана десятилетней давности уже всплывали и подобрались слишком близко к поверхности. А значит, их вполне мог разглядеть любой желающий — при наличии внимательности, ума и умения сопоставить… скажем так, некоторые факты.
У Гагарина этого всего имелось в избытке. И сейчас он не раскручивал меня на нужное ему признание, не закидывал удочку наугад, а наоборот — сам желал сообщить, что игры кончились, а маски больше не нужны.
Можно сказать, констатировал факт.
— Давно догадался? — тихо спросил я, разом переходя на «ты».
— Догадался — давно. — Гагарин пожал плечами. — Уверен… Уверен, пожалуй, с того самого дня… Хотя и так все знаешь — ума тебе не занимать.
— Занимать, не занимать — а, похоже, маловато будет, — проворчал я. — Раз уж толком спрятаться не смог. Нет бы тихо сидеть — так все вылезал, вылезал… Вот и вылез.
— Ну, а чего ты хотел, Владимир Федорович?.. Надо ж, даже отчество такое же, — едва слышно усмехнулся Гагарин. — Шила в мешке не утаишь. Хоть молодой теперь, хоть старый, как я — а человека сразу видно.
— Кто сдал?
Я заерзал в кресле, перебирая в уме возможные варианты.
Свои — Корф, Камбулат или Поплавский? Исключено. Если я был уверен в чем-то в этом непростом и суетливом новом мире, так это в преданности товарищей. Слишком уж многое нас связывало, чтобы они пошли продавать меня за тридцать серебренников… И слишком мало у них было доказательств, чтобы так рисковать. Более-менее внятно привести хоть какие-то аргументы смог бы разве что умница Корф, но не стал бы, потому что…
Просто не стал бы. Все, точка!
На мгновение мне вдруг стало стыдно за крохотную тень сомнения, мелькнувшую на задворках разума. Но я тут же заставил себя прогнать ненужные мысли и снова принялся соображать.
Дядю можно исключить сразу — при всех своих достоинствах на сыщика или аналитика экстра-класса он явно не тянул.
Докопались спецслужбы, отыскалось что-то в дневниках Распутина, раскололся кто-то из тех, кого арестовали еще весной? Тоже вряд ли — иначе Морозов со свойственной ему прямолинейностью уже давно отправил бы меня на тот свет, тем или иным способом. При всем взаимном уважении и даже какой-никакой дружбе, конкурент в виде вернувшегося из небытия Серого Генерала старику явно не нужен.
Раскололся Келлер? Опять-таки — маловероятно. Его высокопревосходительство канцлер никогда не отличался ни сообразительностью, ни выдающимся характером. И наверняка запел соловьем даже раньше, чем машина с черными гвардейскими номерами доехала до Петропавловской крепости. А такую ценную информацию, как тайна истинной личности Владимира Острогорского, выдал бы сразу.
А не ждал несколько месяцев.
Так что единственным белым пятном для меня оставались таинственные сообщники Распутина. Конечно, они могли ничего не знать — в том случае, если старикашка по каким-то причинам решил не болтать лишнего. А могли просто приберечь козырь на потом. В новом положении не такая уж я и важная фигура.
Может, уже не совсем пешка, скорее офицер, но и до ферзя, которого берегут всеми силами, пока еще далеко. Так что убрать меня в доски и сложить в деревянную коробку — в случае чего — задача непростая, но более чем посильная.
Особенно для того, кто имеет достаточно ресурсов, чтобы до сих пор скрываться даже от Совета и Морозова, который буквально наводнил улицы Петербурга гвардией и агентами спецслужб.
