На равнине стало тише — мягкая подстилка из мха глушила шаги.
Я огляделся. Тут и правда уютно: стройные деревья вздымались вверх, образуя арку из листвы, будто природа сама пыталась укрыть это место от чужих глаз. Местами попадались пышные кустарники с тёмными ягодами. Лёгкий ветерок доносил аромат сушёных трав и чего-то пряного, тёплого. Всё здесь располагало к уединению. Или к жизни в одиночестве — вдали от городов, людской суеты и лишних глаз. Такой и представлялась хозяйка этих мест — будто бы она сама выбрала себе добровольное изгнание. А может, была вынуждена. Если за ней тянется шлейф проступков, то не исключено, что теперь она скрывается. Только вот откуда тогда дом? Одна его она бы вряд ли построила. Без магии тут явно не обошлось. Я вот, например, без инструментов и самый простой навес бы не собрал, имея кругом только живые деревья.
Синая объяснила путь так, будто идти совсем недолго, но на деле я брёл не меньше пятнадцати минут, прежде чем добрался до нужного угла. И только тогда увидел дом.
Деревянное строение, угловатое, но добротное, стояло в обрамлении ухоженных кустарников. Крыша немного покосилась от времени, но всё вокруг говорило о порядке и уходе. Справа — небольшой навес, под которым на шнурах и крюках висели связки трав, цветов и корней. Некоторые были свежие, другие уже подсушенные.
Но самой ведьмы пока видно не было. Вероятно, она внутри.
Осторожно шагая дальше, пробравшись через густые заросли, я заметил, что метрах в ста от дома, с левой стороны, расположен небольшой водоём. И именно там я впервые увидел её.
В чёрном платье и широкой, узнаваемой ведьмовской шляпе она сидела на валуне у самого берега, опустив ноги в воду. С этого расстояния невозможно было разглядеть детали, но общий образ уже производил сильное впечатление.
Она казалась полностью погружённой в себя: напевала какой-то мотив, знакомый до дрожи, но я не мог вспомнить, где слышал его раньше. Лёгкое покачивание ног в воде сопровождалось тихими всплесками, создавая ритм. Голос её очаровывал — нежный, чистый, с той самой лёгкой хрипотцой, от которой по телу бегут мурашки. Она пела свободно, с наслаждением, для себя. И даже несмотря на расстояние, в этом голосе чувствовались уверенность и красота, как у тех, кто умеет владеть и собой, и чужим вниманием.
Я остановился, внимая, не в силах идти дальше. Слов не разбирал — будто язык был мне незнаком, и всё же в мелодии было что-то удивительно близкое, родное. Странно. Слишком странно. А вдруг она уже знает, что я здесь? Вдруг её пение — не просто песня, а способ воздействовать на того, кто подойдёт?
Я мотнул головой, стряхивая лёгкое оцепенение, и решительно двинулся дальше. Она сидела в такой позиции, что вполне могла заметить меня краем глаза, да и шаги мои здесь были не такими уж тихими — осенние листья, уже опавшие, хрустели под ногами на весь лес.
Когда расстояние между нами сократилось примерно до пятидесяти метров, она замолкла и перестала двигать ногами. Повернула голову в мою сторону — спокойно, без удивления. Но промолчала.
— Добрый день! — поздоровался я дружелюбно, не сбавляя шага. — Замечательно поёшь. На твою песню вот пришёл.
— А, это ты. Привет, — откликнулась она с лёгкой улыбкой, продолжая рассматривать меня, будто сравнивая с ожиданиями. — Пришёл ты не на мою песню, не стоит лукавить.
— Ну хорошо-хорошо, ты права. Но поёшь-то ты всё равно замечательно, — сказал я. — Не против, если я чуть-чуть нарушу твоё личное пространство?
— Не против. Подходи, будем знакомиться.
Когда я подошёл ближе, её первые слова повторились в голове: «А, это ты», — и стало ясно: она знает, кто я. Не случайно же встретила так спокойно.
Сейчас между нами была всего пара шагов, и я наконец смог рассмотреть её во всех деталях.
Платье оказалось чёрным, с открытыми плечами и вырезами по бокам почти до самой талии. Из-за тонкой ткани всё, что должно было соблазнять, соблазняло. Трусики на ней отсутствовали — это было видно благодаря боковому вырезу, особенно в такой позе, в которой она сидела. Талия подчёркнута широким алым поясом из мягкой ткани, застёгнутым на бронзовую пряжку в форме ромба. Грудь — небольшая, но аккуратная, с отчётливо просвечивающимися сквозь ткань сосками. Всё в её облике говорило о контролируемой откровенности — не вульгарной, а уверенной и осознанной.
Она сделала вид, что не заметила моего взгляда, — или действительно не придала значения — и, посмотрев на меня своими карими глазами, глубокими, внимательными, с едва заметной игрой света в зрачках, спросила:
— А зачем тебе доспехи? Тут вроде лес безопасный.
— На всякий случай. Ну и вдруг ты чего выкинешь, я ж не знаю, чего от тебя ожидать.
Когда она улыбнулась, взгляд сам собой упал на её губы. Идеальной формы, чёткий контур, естественный объём. Такие губы хочется тронуть, поцеловать — и не раз.
— Я выкину? Поверь: если я что-то выкину, как ты сказал, доспехи тебе не помогут! — Она рассмеялась легко, звонко. — Но я не вижу ни единой причины, зачем мне это делать.
— И это радует. Кстати, мы так и не познакомились. Меня зовут Гарри.
— Знаю.
