– Причешись! – рявкнул дядя вместо утреннего приветствия.
Примерно раз в неделю дядя Вернон взглядывал на Гарри поверх газеты и кричал, что мальчишке надо подстричься. Гарри стригли, наверное, чаще, чем всех остальных мальчиков в классе, вместе взятых, но толку не было никакого, ибо так у него росли волосы – во все стороны.
Когда на кухню в сопровождении мамы явился Дадли, Гарри уже жарил яичницу. Дадли был очень похож на дядю Вернона: такое же крупное розовое лицо, отсутствие шеи, те же водянистые голубые глазки и густые светлые волосы, ровной шапкой облеплявшие большую толстую голову. Тётя Петуния называла Дадли ангелочком – Гарри звал его «шпиг надел парик».
Гарри расставил тарелки с яичницей и беконом, что оказалось непросто; на столе почти не было места. Дадли тем временем подсчитал подарки. Лицо его помрачнело.
– Тридцать шесть, – сказал он, поглядев на родителей. – На два меньше, чем в прошлом году.
– Котинька, ты забыл посчитать подарочек от тёти Марджи, видишь, вот он, под большой коробочкой от мамули с папулей.
– Ну хорошо, тридцать семь. – Дадли побагровел.
Сообразив, что грядёт истерика, Гарри стал торопливо глотать бекон, а то как бы Дадли не перевернул стол.
Тётя Петуния, очевидно, тоже почуяла опасность и затараторила:
– И мы купим тебе ещё
Дадли задумался. Что для него явно было непросто. И наконец медленно выговорил:
– Так что у меня будет тридцать… тридцать…
– Тридцать девять, конфеточка, – подсказала тётя Петуния.
– Ага. – Дадли плюхнулся на стул и схватил ближайший свёрток. – Тогда ладно.
Дядя Вернон одобрительно хмыкнул:
– Медвежоночек знает себе цену – весь в папу. Молодчина, Дадли! – и взъерошил сыну волосы.
Зазвонил телефон. Тётя Петуния пошла ответить, а Гарри и дядя Вернон наблюдали, как Дадли распаковывает гоночный велосипед, видеокамеру, самолёт с дистанционным управлением, шестнадцать новых компьютерных игр и видеомагнитофон. Он уже срывал обёртку с золотых наручных часов, когда вернулась тётя Петуния, сердитая и озабоченная.
– Плохие новости, Вернон, – объявила она. – Миссис Фигг сломала ногу и не сможет с ним посидеть. – Тётя Петуния мотнула головой в сторону Гарри.
Дадли в ужасе разинул рот, зато сердце Гарри всколыхнулось от радости. Каждый год в день рождения родители устраивали Дадли праздник – брали его с кем-нибудь из друзей на аттракционы в парк, кормили гамбургерами или водили в кино. А Гарри на это время сдавали миссис Фигг, чокнутой бабке, которая жила через две улицы. Гарри терпеть не мог с ней оставаться. Там в доме воняло капустой, и она заставляла Гарри рассматривать фотографии кошек, которых за долгую жизнь у неё перебывало великое множество.
– И как быть? – Тётя Петуния возмущённо посмотрела на Гарри, словно всё это было его рук дело. Тот понимал, что должен бы посочувствовать миссис Фигг, да только не мог себя заставить: ведь теперь впереди ещё целый год без Снежинки, Пуфика, дяди Лапки и Хохлика.
– Давай позвоним Марджи, – предложил дядя Вернон.
– Не говори глупостей, Вернон, сам знаешь – она ненавидит мальчишку.
Дядя с тётей часто говорили о Гарри в его присутствии так, как будто его нет рядом; точнее, так, будто он – какой-то мерзкий слизняк и не в состоянии их понять.
– А эта, как же её… твоя подруга… Ивонна?
– В отпуске на Майорке, – отрезала тётя Петуния.
– Оставьте меня дома, – с надеждой предложил Гарри (он в кои-то веки сможет посмотреть по телевизору что захочется или даже поиграть на компьютере Дадли).
Тётя Петуния скривилась, точно разжевала лимон.
– Чтобы потом вернуться к руинам? – проворчала она.
– Я не взорву дом, – сказал Гарри, но его не слушали.
– Давай возьмём его в зоопарк… – медленно заговорила тётя Петуния, – …и оставим в машине…
– Машина, между прочим, новая, я его там одного не оставлю…
Дадли громко зарыдал. Не по-настоящему, конечно, – он сто лет не плакал по-настоящему, – но знал, что, если как следует скривиться и завыть, мама сделает для него что угодно.
– Дадличек, маленький мой, не плачь, мамочка не позволит ему испортить твой праздник! – воскликнула тётя Петуния, обвивая руками шею сына.
– Я… не… хочу… чтоб… он… шёл… с… нами! – голосил Дадли между притворными всхлипами. – Он в-вечно в-всё портит! – И Дадли злорадно ухмыльнулся Гарри из-под маминых рук.
Тут раздался звонок в дверь.
– Боже мой, уже пришли! – в отчаянии вскрикнула тётя Петуния – и на пороге возник лучший друг Дадли, Пирс Полкисс, с мамой. Тщедушный, с крысиным лицом, Пирс обычно выкручивал руки тем, кому Дадли собирался вмазать.
Дадли сразу перестал плакать.
Через полчаса Гарри, не веря своему счастью, впервые в жизни ехал в зоопарк – рядом с Дадли и Пирсом, на заднем сиденье. Дядя с тётей так и не придумали, куда бы его сплавить, но перед отъездом из дома дядя Вернон отвёл его в сторонку и прошипел, приблизив к нему огромное багровое лицо:
– Предупреждаю, парень: один фокус, одна-единственная твоя штучка – и ты не выйдешь из чулана до Рождества.
– Да я ничего и не собирался, – сказал Гарри, – честно…
