Детская непосредственность и искренность были и основными чертами отношения Гашека к самому процессу творчества. Он не пытался соперничать с другими писателями в поисках художественной оригинальности, не стремился к эстетическому новаторству, не противопоставлял индивидуалистическому дендизму своего поколения символическую патетику, характерную для раннего коллективистского искусства. Он поразил своих современников чем-то совсем иным: не боялся быть элементарно простым, обыденно человечным. Он писал так же, как жил: по-детски естественно, радостно. И научился тому, что может позволить себе лишь величайший талант: умел «не уметь». Всегда и при всех обстоятельствах он оставался самим собой.
Свои идеи и поразительные блестки фантазии Гашек с легкомысленной щедростью расточал на импровизации в застольной компании. А работая над романом, не брезговал грубой трактирной шуткой.
Гашек уехал в Липницу, чтобы окончательно решить судьбу своего романа. Но «Швейк» парадоксальным образом решил его собственную судьбу. Только неожиданный успех «Швейка» создал условия для осуществления мечты вечного бродяги о собственном домашнем очаге. Устроив свои финансовые дела подписанием договора с издателем Сынеком, оп принял предложение торговца Гавела, с которым некогда встретился в инвальдовском трактире, и 16 июня 1922 года за 25 000 крои купил у него маленький домик под замком. Трезвые и практичные сельские жители удивлялись, почему он купил именно эту лачугу. Домик, по существу возникший из нескольких пристроек, никак не отличался красотой. С одной стороны он двухэтажный, другой, одноэтажной стеной упирается в склон холма; ход отсюда ведет прямо на дорогу. Причудливой внутренней планировкой домик скорее напоминал укрепленную усадьбу средневекового мелкопоместного дворянина, чем крестьянскую постройку. В нем было четыре входа, по одному с каждой стороны. Он притулился у подножия холма, на котором стоит замок, и своим выступом смотрел в сторону бедняцкого квартала, так и называвшегося — «Нужда». Все это как нельзя лучше соответствовало пристрастию Гашека к особенному, необычному.
Друзья отговаривали его, предупреждали, что перестройка, возможно, обойдется дороже, чем сам дом, но Гашек упрямо стоял на своем. Он поручил реконструкцию дома архитектору, и тот представил смету. «Только все как следует сосчитай, ничего не забудь», — напоминал Гашек, несказанно удивляя этим сельских жителей. Словно архитектор когда-нибудь забывает хоть что-то поставить заказчику в счет!
Гашек сразу влюбился в свой план и принялся за перестройку с присущим ему размахом. Работы, по мнению нового владельца дома, продвигались слишком медленно. Поэтому он нанял еще двух каменщиков.
Гашек часто приходил на место стройки, чтобы убедиться, есть ли у каменщиков еда и питье. Время от времени местный посыльный, отставной солдат Карел Рерих отправлялся в трактир Инвальда за сардельками или пивом — рабочему люду Гашек благоволил. Вдове, ранее жившей в домике, он сразу же разрешил не платить за комнату.
Когда осенью 1922 года Гашек переселился, он занимал, собственно, лишь одно помещение — большую комнату в первом этаже, которая была одновременно его кабинетом, гостиной и спальней. Наверху громоздились нерасставленные предметы новой спальни, изготовленной из лиственницы, но покупка матрасов пока все откладывалась. До конца жизни Гашек спал на проволочной сетке, поставленной у окна; днем он на ней отдыхал и диктовал «Швейка».
Говорят, ему хотелось устроить все, как в «мазхаузе» замка. Из окон комнаты, в которой Гашек провел остаток жизни, он видел один из живописнейших уголков Высочины[123] — тот же, что виден из окон замка. Стол и стулья в его комнате были копиями старочешской мебели из замковых покоев.
Собственным домиком Гашек пользовался недолго. Он прожил в нем неполных три месяца.
Последние дни и недели жизни Гашека печальны.
Все его тело словно бы опухло, но это уже не та упругая полнота, которая отличала его в молодые годы. Ему тяжело ходить, ноги отекают. Мучают боли в желудке. Нет аппетита. Он оставляет пищу нетронутой или тайком выбрасывает ее в окно. Порой даже во время работы, когда Гашек диктует, его начинает тошнить.
Но он упрямо сопротивляется мысли, что серьезно болен.